Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

положила руки на стол, чтобы от него не укрылось, что раздувшееся изобилие плоти полностью погребло под собой все косточки. Ее голова была губчатым шаром с глубоко вставленными живыми серыми глазами, обрамленными складками, которые многократно наслаивались одна на другую. И все же голова воспринималась как увенчивающее завершение тела, что заставляло забыть о первом впечатлении — будто речь идет лишь о нагромождении отдельных частей. Шея и голова образовывали единую вершину над горным кряжем ниспадающих с груди одежд.

— Вам сперва придется привыкнуть к моему облику, — сказала она. — Без этого не обойтись никому из тех, <с кем> я встречаюсь. Я, правда, могу сослаться на свидетельства некоторых прозорливых людей, заверявших меня, что приобрести такую привычку совсем нетрудно. — Когда, через несколько лет после смерти мужа, со мной случилось это несчастье ожирения, я стала обдумывать план, как бы ампутировать груди, поскольку необходимость постоянно иметь непосредственно перед глазами семьдесят фунтов мягкого сала казалась мне тяжким испытанием. Однако я своевременно вспомнила, что мои ягодицы имеют гораздо больший вес.

— Что же, — ответил Тутайн, — теперь я это услышал. Я, правда, еще раньше это узнал. Говорят, человеческая судьба строится на встречах. Хотя каждый идет своей дорогой, он не избежит того, что на более или менее длительное время у него будут появляться попутчики, которые уговорят его — или даже заставят силою своей красоты либо одержимости — свернуть на другой путь. Однако Провидение располагает и особыми средствами, которые оно не применяет к случайным персонам. К таким средствам относятся извержения вулканов, войны, болезни, навязчивые состояния и несчастные случаи, разражающиеся как гром среди ясного неба, а еще — нарастающий сам собой жир.

Она вздохнула и сказала:

— Я раньше надеялась, что старость снимет с меня этот смехотворный груз и снова сделает меня худощавой. Но изменились, побелев, только мои волосы. — Впрочем, неужели вы пришли только для того, чтобы собственными глазами увидеть, какое отвратительное чудо я собой представляю?

— Нет, — ответил Тутайн, — я пришел сюда не из-за неуместного любопытства. Я в своем сознании вообще не был занят вами. Я испытывал неодолимое желание услышать, как рассуждает Юрьё.

— Это очень понятно, — сказала она. — Юрьё — любимец каждого хорошего человека — и мое любимое дитя. Но и вы, кажется, были мне посланы дня благодатной радости. Время от времени прошлое должно обретать зримый облик. Я уже забываю — я ведь забывчива. Часто я перестаю понимать, почему так сильно страдала. Ведь жребга вдовы достался не одной только мне. Но я все-таки верю, что моя боль не была иллюзией. Теперь все уже миновало. Теперь я просто радуюсь, когда нахожусь рядом с красивыми людьми. Я ничего больше не домогаюсь — даже того, что было утрачено в прошлом. — Я вам ненадолго пришлю Юрьё. У него в это время дня не так уж много свободного времени; но вы можете удерживать его при себе, пока я его не позову.

Она удалилась — медленно, с тем чувством собственного достоинства, что свойственно грубо обтесанному мраморному блоку.

Юрьё проскользнул через дверную щель, словно жизнерадостный вор. Он двигался на цыпочках. Почему бы это? Хотел ли он застать Тутайна врасплох?

— Господин Аккермансон, — воскликнул он задыхающимся от радости голосом, — господин Аккермансон —

Как если бы он хотел сообщить наилучшее известие: наполовину секретное, но очень, очень счастливое.

— Господин Аккермансон —

Потом он остановился на подобающем расстоянии от того, с кем заговорил, его лицо успокоилось, и только глаза сохраняли глубокий радостный блеск. Они смеялись.

— Да, Юрьё, — сказал Тутайн, — я пришел — ради вас. — Я думал о ваших словах — этих немногих словах. Я бы хотел, чтобы вы поподробнее рассказали мне о своем Боге. — Я не имею намерения позволить кому-то обратить меня[?] в свою веру — это невозможно. Но для меня удовольствие[?] — слышать, как кто-то столь доброжелательно говорит о персоне — существе, о котором, вообще-то, можно сказать так мало хорошего — если считать тварный мир Его работой. — I Гти вы полагаете, что Зримое — результат некоего злодеяния Его Противника?

— Мне придется разочаровать вас, господин Аккермансон: я почти ничего не могу рассказать о Боге, и уж тем более — когда от меня этого ждут. Я для Него не свидетель — не тот, кого он избрал для проповедования. Я — один из безъязыких. Если бы я и попытался что-то сказать, это было бы лжеучением. Я не умею правильно выражать свои мысли.

— Именно это — это лжеучение я и хотел бы услышать — новое доброжелательное толкование — ваши несовершенные рассуждения — ваш диалог с Ним, Юрьё. — Верите ли вы в дьявола, Юрьё? В принцип Зла? Считаете ли, что Бог невиновен? — Или — что Он может быть прощен?

— Я не верю в Противника —, — сказал Юрьё.

— Значит, вы попросту считаете, что человек перед Богом всегда не прав?

— Я никогда не задавался таким вопросом; — но, думаю, я так не считаю.

— Но тогда, значит, Бог допускает ошибки — промахи — небрежность —? Вы это имеете в виду? — или мир представляется вам Творением, чистым Творением — совершенной природой — не нуждающейся, чтобы ее хоть в чем-то улучшили? — Неужели хорошо всё, такое как оно есть? Даже боль? —

— Я иногда думаю — я предполагаю — что Бог порой ошибается — продумывает не все последствия. Мне иногда кажется, что наши мысли, наше глубочайшее чувство Ему неведомы. — Как если бы Его сознание было хотя и более протяженным, поскольку одновременность почти безгранично велика, — но не столь сильно, как наше, углубляющимся в единичное, не столь исключительным. Наша печаль и наша радость могут заполнить нас[?] целиком, так, что, помимо них, ничего больше не остается, — на какие-то мгновения. Бог не способен наполниться этим целиком, как бы до самого края. В нем наверняка всегда остается что-то помимо этого. Даже много всего. Кое-что в нем поднимается наверх. Он — как весы, которые тянутся во все стороны, во всех пространствах и во всех побуждениях, во всех процессах, в прошлом и будущем; но и как плоть, которой ничто — не чуждо из того, что переживает всякая плоть. Однако Он переживает всё именно как весы, не ставя на кон единичную жизнь, которая в конце концов станет добычей смерти, — переживает, так сказать, более поверхностно — с меньшей одержимостью. — Одержимость — наш удел; Он ею обделен. Он безоговорочно служит порядку во всем Поднебесье, поддерживает этот порядок, добивается его повсеместного соблюдения. Нам же будет прощено — всё, всякая