Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

двух офицеров в форме, начальника железнодорожной станции в тесно прилегающем длинном мундире; последнего легко было бы принять за лицо духовного звания, если бы не блестящие пуговицы. Присутствовали также: весь учительский состав приходских школ и городской гимназии, проповедники-баптисты и старшая медсестра местной больницы, директора банков и даже некоторые операционисты. Если бы всю эту тесно сгрудившуюся толпу проверили, вплоть до последнего человека, то оказалось бы, что лишь немногие влиятельные персоны отсутствуют. А тех, что пришли, сопровождают их супруги, дочери и сыновья. Все горожане не вместились бы в эту церковь. Но вместилась, наверное, десятая часть или немногим меньше. Фалтин чувствовал себя ответственным за протекание праздника. За несколько минут до начала можно было видеть, как он расхаживает по церкви, раскланивается в разные стороны, кивает головой, подбадривает музыкантов, уже выстроившихся на хорах. Он опустился на жесткое сиденье церковной скамьи, рядом с Николаем, только когда раздался первый звук. Этот звук донесся сверху, от органа. Густой сдавленный звук — неприятный, наподобие тех, к которым привыкли многие люди, путающие благочестивый рокот с музыкой.

Николай вздрогнул, будто дотронулся до отбросов. Лицо его тотчас залилось краской, и он начал потеть. Он заранее предчувствовал, что музыкальная беда придет от органа. Теперь его <худшие> опасения наверняка будут даже превзойдены. — Господин Кумлиен, органист этой церкви, не хотел лишиться возможности поучаствовать в концерте в качестве <одного из исполнителей> и потому денно и нощно со слепым усердием упражнялся на собственном рояле, у себя дома, и на клавиатуре органа, чтобы приучить свои руки и ноги к исполнению одной из труднейших композиций покойного мастера. Николай имел случай оценить конечную стадию этого амбициозного начинания и пришел к уничтожительному суждению относительно его успешности. Сам варбергский орган был инструментом, предназначенным для того, чтобы направлять пение прихожан, но совершенно не приспособленным для прорисовывания всех линий полифонической композиции. Бедность обоих мануалов препятствовала звуковой реализации даже весьма скромных красот; педаль порождала только рокочущие неотчетливые басы. Осмысленная гармоничная организация регистров отсутствовала, а качество труб отличалось такой примитивностью, какая встречается у заурядных культовых инструментов, предназначенных, кажется, не для искусства, а для воспроизводства некоего благочестивого кошмара. Аппликатура этого музыкального инструмента была неудобной, так что даже бойкий виртуоз не сумел бы передать все <ритмические> тонкости. А господин Кумлиен[?] был в свое время всего лишь посредственным учеником консерватории. Николай не мог бы сказать, какой конкретный дефект стал причиной такого адского хрюканья. Он стоял, совершенно растерянный, перед искаженной панорамой знакомой композиции и мог лишь простонать: «Это не звучит. Это вообще неузнаваемо. Это — выдуваемое трубами безумие. Господин Кумлиен не умеет играть». Но господин Кумлиен[?] играл, достаточно ловко владея пальцами и ступнями, хотя акцентируемые и безакцептные доли такта падали у него вперемешку, словно сбитые кегли.

Однако в вечер мемориального концерта, после того как церковь заполнилась до отказа и смолкли, казалось, последние отголоски сочувственных голосов, проявилась вся банальность звучащего массового фабриката: и неправильные мензуры выстроившихся в ряды труб, и недостаточная прецизионность — гротескная маска скончавшейся в сточной канаве королевы. Величие музыкальной формы исполняемого произведения, широта[?] его замысла не находили никакого звукового соответствия, падали на пол, словно пустой мешок. И господин Кумлиен[?] вносил свою лепту, чтобы усилить эту музыкальную катастрофу. Дело не только в том, что он в пылу возбуждения и из-за страха ошибиться брал фальшивые ноты и пропускал целые пассажи; он игнорировал — непонятно, в силу <какой> нехватки переживаний, — вообще всякое членение: удлинял отдельные такты, сокращал другие, так что слушатели едва ли могли уловить хоть что-то, кроме произвольно нанизываемых на одну нить гармоний, к которым прилипла грязь недостаточной качественности звука. Николай несказанно страдал, и конца этой муки не было видно. Время неестественно растягивалось. Сама церковь уже провалилась сквозь землю. Но бессмысленное тявканье труб продолжалось. Все ниже клонилась к коленям голова молодого человека, от стыда — стыда из-за того, что его отец не удостоился ничего лучшего. Когда орган, после жестяного вскрика, наконец умолк, рубашка Николая была насквозь мокрой от пота и с волос его капало. Фалтину он не сказал ни слова. Он думал, что тот тоже полностью сокрушен.

Капелла на хорах играла не особенно хорошо. Но какое — иного рода — звучание не показалось бы слушателям желанным после недавней глухо рокочущей небесной бури […]? — Николай с его негативной реакцией был среди присутствовавшей здесь десятой части горожан единственным исключением; никто не разделял его стыда и боли, его безграничной неудовлетворенности. Однако все в той или иной форме подверглись метаморфозе: превратились из празднично настроенных людей в недееспособных существ. <…> Схема такого переживания для большинства из них была одинаковой. Поначалу эти звуки повергли их в изумление; затем пришло ощущение усталости и скуки, так что некоторые не смогли удержаться от зевка, — и потом последовало окончательное унижение, когда они мало-помалу изнемогали, пока им глухо проборматывали приговор. <Скрипачи>, духовики будто вернули сюда свежий воздух. Николай поднял голову и внимательно слушал, пока его критический ум не сравнил это исполнение со стокгольмским и не предался снова нерадостным размышлениям. Он нахмурил лоб. Он улыбался лишь изредка, когда распускался прекрасный цветок какого-нибудь особого созвучия или <имитационного> изыска. В качестве первого инструментального номера было выбрано раннее произведение, Chant des oiseaux, представляющее собой — и по содержанию, и по форме — самую большую, какую можно помыслить, противоположность «Органной фантазии», в которой, как представляется, одинокий человек, будто насквозь просвечиваемый холодом Млечного Пути и заточенный в мраморную кожу, шагает по единственному мосту, перекинутому с одного незримого берега на другой незримый берег. Правильно ли или плохо сыгранная, «Песня птиц» все же передавала слушателям ощущение меланхоличной радости, характерное для хорошей музыки.

Господин Рингбом, лысый учитель пения из городской гимназии, тоже добился, чтобы его пригласили для участия в чествовании убитого. Правда, никто не понимал, как он собирается справиться со взятой на себя задачей; очевидно было одно: что среди произведений Г<устава> А<ниаса> Х<орна> едва ли сыщется композиция, подходящая для целей господина Рингбома. В программе значились три трехголосых канона для мальчишеских голосов. Учитель добился[?] от школьного начальства выделения свободных часов для […] мальчиков с неломающимися голосами, чтобы он мог побольше упражняться с ними. В какие-то дни, после полудня, ученики должны были являться к нему на квартиру. Он хотел, чтобы они, во сне или наяву, в любой момент могли пропеть свои строчки. Он длинной тростью отбивал по деревянному полу ритмические сочленения. А за восемь дней до концерта объявил своим маленьким сорванцам, поющим, как