Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

И сразу затем крикнул:

— У меня черно перед глазами, я больше не вижу. — Я ничего не вижу.—

Ей удалось довести Фалтина до его постели. Он рухнул на кровать. И опять крикнул, что ничего не видит. Она стянула у него с ног ботинки и уложила его, прямо в одежде, уж как получилось.

— Я умираю, госпожа Густавсон, умираю-, — сказал он довольно твердым голосом.

Она поспешно вышла из комнаты и вызвала по телефону городского врача. Объяснила ему: «Я думаю, Фалтин умирает. Он больше ничего не видит».

Когда она вернулась к постели больного, Фалтин был без сознания. Пока она отсутствовала, его вырвало еще раз, и он запачкал постель и пол. Она смотрела на его затененное лицо, на слегка опухшие серые, с трещинками, губы. Под ее испытующим взглядом он, казалось, вернулся из тех далей, где пребывал. Издал стон. Перевернулся на левый бок. И тотчас опять крикнул:

— Черно — черно — все черно. — Я теряю сознание, когда пытаюсь перевернуться. Сейчас опять потеряю. Это ужасно. — Помогите мне! — Помогите — ведь все черно. —

Его опять вырвало, он вскрикнул, упал навзничь, провалился в беспамятство.

У него, очевидно, не было болей; но он невыразимо страдал от всё новых пробуждений сознания — от[?] желания все еще оказывать сопротивление, утверждать себя, от нарастающего страха, что он, при полном сознании, станет добычей черноты, черноты размером с мировое пространство.

— Ужасно, — простонал он.

Потом его опять вырвало, он, вскрикнув, потерял сознание, очнулся, кричал против тьмы, жалуясь, что, стоит ему двинуться влево, и он низвергается в бездну. Однако по причинам, коренившимся, похоже, в его болезни, он должен был совершать именно такие движения. Его воля, его страх ничего не могли поделать с телом.

Во время одного из таких обмороков пришел врач. Госпожа fy-ставсон проинформировала его насколько смогла. Не утаив своего опасения, что дело идет к концу.

— Отравление рыбой? — переспросил доктор Сведфельт. Он <рас-сматривал> больного с неодобрением, что характерно для врачей, когда они сомневаются в диагнозе.

— Господин городской синдик в последнее время страдал от повышенного давления, — наставительно сказал он экономке и самому себе.

Он склонялся к тому, чтобы предположить апоплексический удар; однако симптомы, казалось, этому противоречили. Он измерил давление и с изумлением убедился, что оно совершенно нормальное.

— Сделайте ему укол, — сказала экономка, — он ужасно страдает.

Фалтин очнулся, узнал врача, начал с трудом рассказывать, что с ним произошло, вскрикнул от страха перед уже опять надвигающимся обмороком, его вырвало, он закричал.

— Желудок, во всяком случае, у него пустой, — сказал врач, — и это хорошо: значит, рыба вышла наружу. Не теряйте надежду, госпожа Густавсон. — Он приготовил шприц с морфином. — Непосредственной опасности я не вижу. —

Однако он не знал, что это за болезнь, с каким именно острым приступом он имеет дело. В отравление рыбой он больше не верил, поскольку услышал, что Фалтин с самого утра испытывал легкое головокружение. После того как он сделал укол совершенно невосприимчивому больному, произошел еще один эпизод — такой кошмарной, отчаянной борьбы поверженного человека с черными образами, опустошающими его мозг, что врача охватил страх. Этот поединок со смертью он счел слишком жестоким. Он поразмыслил немного, потом сделал второй укол.

— Он теперь скоро успокоится, — сказал он госпоже Густавсон. — Через несколько часов я вернусь. — Не стоит с ходу отметать возможность отравления.

Хавьеру Фалтину приспичило помочиться. Он выпустил тонкую медленную струю. Это, похоже, принесло ему облегчение.

— Морфин уже начинает действовать, — сказал доктор Сведфельт и бесшумно вышел из комнаты со своей сумкой.

Вновь объявившись глубокой ночью, врач опять застал пациента в борьбе с чернотой и обмороками. Госпожа Густавсон объяснила, что приступы рвоты случались не меньше ста раз и что так же часто больной терял сознание, всегда — с криками и заверениями, что он лишился возможности видеть. Однако длительность каждого обморока была, по ее словам, небольшой. Доктор Сведфельт покачал головой, сделал укол, после произнес какие-то успокоительные слова, ушел.

Наутро госпожа Густавсон сообщила ему, что остаток ночи прошел плохо —. Приступы рвоты повторялись часто, и только ближе к утру обмороки стали сменяться короткими промежутками сна. — Врач и сам видел, что больной выглядит очень ослабевшим; однако Фалтин заговорил. Он дал точное описание происходивших с ним феноменов и пожаловался, что ощущение, будто он вот-вот низвергнется в черное забытье, еще не прошло.

— Стоит мне повернуться на левый бок, — утверждал он, — и я тотчас проваливаюсь в ужасную черную глубь.

— У вас кружится голова? — спросил врач.

— <Непрерывно>. Но мысль работает без сбоев, — сказал Фалтин.

— Не следует с ходу отвергать возможность отравления, — поучал доктор Сведфельт, уже увереннее, чем ночью. — Предшествующее недомогание было первым симптомом, а может, и случайным явлением, независимым от острого приступа.

Он многозначительно помолчал. И услышал, как больной снова заговорил:

— Мне хотелось бы в это верить, дорогой доктор; — но, насколько помню, именно в последние дни я питался очень умеренно — почти исключительно хлебом и маслом. — У меня ощущение, будто мне — нанесли коварный удар в спину — ведь эту селедку я лишь — самое большее — десять минут удерживал в себе. — Госпожа Густавсон вам это подтвердит.

— Бывают и внутрителесные отравления, — сказал врач, не потрудившись объяснить, что он имеет в виду. — На сей раз опасность, как мне кажется, миновала. Вы должны успокоиться. Я сделаю вам еще один укол. Дня через три-четыре этот приступ будет преодолен.—

_______________________________________________________________

Однако Фалтин поднялся с кровати лишь через неделю. Только когда лежал неподвижно, не замечал он чувства головокружения, воцарившегося в его голове. Мысли его расширялись, превращаясь в насыщенные грезы о жизни. Он представлял себе бытие своих детей и внуков. Ему было приятно, когда кто-то из дома барышника навещал его, но еще приятнее — когда тот, кто пришел, снова уходил. Потому что только тогда, в оставшейся после ушедшего тишине, собственные грезы могли вплотную к нему приблизиться, прикоснуться, погладить его и обнять.

Он подолгу терпел возле своей постели Асгера и Николая; но его глаза быстро уставали смотреть на них; только закрыв глаза, он по-настоящему наслаждался их драгоценным присутствием, благодатью их юности, их красивым[?] или еще не испорченным обликом.—

Встав наконец с постели, он сказал госпоже Густавсон: «Это не пройдет. Чувство головокружения останется».

Он теперь вынужден был ходить, опираясь на трость, медленно пробираясь вперед. Каждый поворот, каждое резкое движение нарушали с трудом восстановленное внутреннее равновесие.

Он написал заявление бургомистру — с просьбой, чтобы его, по старости, освободили[?]