Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

белого фосфора. Взгляд Фалтина преодолевал темную ширь. И распознавал каждое отдельное строение; но они были не от мира сего. Фалтин громко сказал в пространство: «Я знаю, что я на пути в Варберг. Я знаю, что я Хавьер Фалтин, на пути к дому. Я знаю, что я вижу хутор Энгларп. Но он не есть нечто реальное. Мира, который я вижу, больше не существует. А то, что существует, еще не стало частью другого мира. Я сейчас нахожусь между двумя реальностями. Я доберусь до Варберга; но по дорогам, которых нет, которые нереальны». Он продолжил свой путь. Однако через некоторое время ему почудилось, будто он больше не продвигается вперед.

«Мне кажется, я плохо вижу», — сказал он себе. Но он все еще видел сверкающий Энгларп. Вокруг же все сделалось темнее, неотчетливее.

«Ходьба дается мне тяжело», — признал он после очередной попытки продвинуться вперед. Он заметил, что хутор все больше и больше смещается к югу — по мере того, как сам он к нему приближается.

«Я доберусь до настоящей дороги —», — утешал он себя, — «— и тогда мне кто-нибудь встретится. И я с ним заговорю».

Он добрался до дороги. И пошел по ней. Но он часто останавливался у обочины. Он ничего не думал. И не ощущал ничего. Было только темное инстинктивное стремление добраться до Варберга. Инстинкт, побуждавший шагать.

Он почувствовал, как его руки ухватились за что-то. Долгое время он не мог сообразить, что же это. Но потом все-таки понял, что это — дорожный грунт. Он сидел возле полосы щебня. Он не понимал, как могло дойти до такого. Он поднялся на ноги. И удивился[?], что уже так темно. Инстинкт, гнавший его к дому, опять проснулся. Шаги ускорились. Позже он неотчетливо вспомнил, что в какой-то момент стоял, прислонившись к ограждению дороги, и опустошал желудок. Но его способность к адекватному восприятию была уже в такой мере разрушена, что это не вызвало у него никаких мыслей, никакой боли.

Нет[?], он больше не испытывал никаких опасений, ни даже желания вернуться домой, а только, пока еще, — это инстинктивное стремление шагать, продолжать двигаться. В конце концов он остановился, будто приросший к месту. Теперь[?] ему было все равно, идет он или стоит. И потому, что ему было все равно, он зашагал дальше. Но по дороге его внезапно пронзила боль, раздирающая вообще всё: не та боль, что поселилась внутри тела, — какая-то внешняя по отношению к нему боль.

— Я умираю, — крикнул он громко, — я больше не моту —!

Этот крик еще раз собрал воедино его гаснущие силы. Он выбрал себе как цель дом, расположенный неподалеку. Он надеялся получить там помощь. По крайней мере, он не хотел умереть в дорожной канаве. Он заметил свет за одним из окон. И почти побежал[?] туда. Он увидел себя, толчком распахивающего дверь, ковыляющего навстречу мужчине и женщине.

— Я умираю, — сказал он, — я отравлен.

Его подхватили. Он услышал, как про него говорят, что его, дескать, вырвало. Он также понял, что сейчас лежит на кровати. Бесчувственный, лишенный всех ощущений, любой возможности двинуться, лежал он там; только способность слышать, похоже, еще сохранялась в его теле. Времени для него не существовало. Тепла и холода не было. Его стоны, крики не соответствовали никакой ощутимой боли; они были остатками его тела, которое, оторвавшись от него, самостоятельно продолжало эту борьбу, пытаясь ухватиться за последний краешек жизни. Он, значит, слышал врача; но не видел его. Это был всё тот же medicus Сведфельт. Он также слышал, как мужчина и женщина, на которых он, вломившись к ним в дом, нагнал страху и которым навязал свое обременительное присутствие, говорят, что он, наверное, напился до беспамятства или быт отравлен. Они излагали дело таким образом, что кто-то, какой-то человек, видимо, дал ему яд, — потому что запомнили слова, которые он вытолкнул из себя как последнее свое убеждение. «Господин городской синдик Фалтин не пьян. Это отравление. У него отказали почки. Это называется уремией. Отравление собственной мочой».

Так он впервые услышал, какой результат сформировался в голове доктора Сведфельта. В локтевой сгиб его руки вонзился шприц. Он этого не почувствовал. Он слышал теперь и голос госпожи Густавсон: «Мы могли бы отвезти его в больницу. Или вы могли бы отправить его домой. Мне все равно. Решать вам».

Фалтин с большим трудом приподнялся. Он заплакал. Врач, казалось, исчез. Госпожа Ларссон сказала: «Да вы, того гляди, помрете у нас, Хавьер Фалтин. Вы ведь не пьяны. Это всё почки. Почки. Я бы о вас в жизни такого не подумала».

— Почки важнее, чем сердце, госпожа Ларссон, — сказал он, запинаясь из-за слез. — Так еще Локе, мой сын Локе — с давних пор. — Осмотический орган. Давление души — рассредотачивается в почках. —

Слова его потонули в слезах.

— Плачьте, — сказала госпожа Ларссон. — Боже мой — его слезы в самом деле воняют.

— Это нелюбезно с вашей стороны — нелюбезно — не сострадательно. — Ваша печень ведь тоже — не вполне безупречна. — Желчь — у вас во рту — она очень — очень горька —

Он упал навзничь и застонал.

— <Шофер> спрашивает, должен ли он еще ждать, — сказал хозяин дома.

— Он в сознании, — сказала госпожа Ларссон. — Врач заверил меня, что он и останется в сознании, что бы ни произошло, — до конца.

<Шофер> уже стоял в дверях:

— Я не хотел бы, чтобы он умер в моей машине.

— Об этом и речи нет, — сказала госпожа Ларссон. — Нужно лишь, чтобы его вывели из дома. Понимаете? Двое мужчин, надеюсь, сумеют стать опорой для одного больного?

Хавьера Фалтина подняли. Хозяин дома и <шофер> подхватили его под мышки, подперли, поволокли. Им с трудом удавалось поддерживать его в правильном положении, поскольку он был очень высоким. Они затащили, задвинули его в машину. Он сидел прямо. Хозяин дома сел рядом с ним. Госпожа Ларссон заняла место напротив. Они поехали. Хавьер Фалтин не чувствовал ничего, не думал ничего. Он видел тьму или[?] свет во тьме. В машине качало, трясло. «Таковы эти последние поездки —»Его тело так подумало, этот последний солдат в окопе человеческой жизни, это тело-горилла.

Они остановились. Перед домом Фалтина. Его вытащили из машины. Он смог самостоятельно стоять, даже сделать несколько шагов. Прежде чем они добрались до двери, он попросил мужчин задержаться.

Он, дескать, должен отлить. Безотлагательно. Госпожа Ларссон испуганно отвернулась. Но не осмелилась ничего возразить. Фалтин вспомнил, что на протяжении всего дня ни разу не испытал потребность