Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

от угла дома. А ведь он выбрал кружной путь по пешеходной тропе через болото, прошел мимо домов торпарей, что по ту сторону утесов, и спустился к ручью Мьёвад со стороны юга. Он не задумывался о таких странностях превышения или упразднения норм. Просто, столкнувшись со смещением привычных порядков, он принял всё как оно есть, будто речь шла о солнечном свете, или об аромате мха и сосен, или о восприятии себя самого.

Все же, в каком-то малозначимом слое сознания, он почувствовал облегчение, когда увидел знакомое[?] лицо друга, владельца гостиницы Мартина. Он протянул ему обе руки, хотел сказать что-то важное; однако нужное слово не нашлось. Он посмотрел на качающийся маятник. Было ровно три часа пополудни.

— Время точное? — спросил он, запнувшись.

— На две или три минуты стрелки могут спешить, — ответил Мартин.

— Я, значит, долго был в пути, — сказал Фалтин.

Он направился к своему месту у окна; ему пришлось обороняться против вывода, сделанного его здравым смыслом: что с ним что-то не в порядке. Он ощупал себя — лоб, грудь, бедра, живот. Он не обнаружил никакого недомогания, ни даже малейшего осадка неприятного чувства.

«Я шел медленно. Я сделал большой крюк. Я прошел мимо участка торпаря Торстена».

Он утихомирил свои мысли. У него было совершенно безупречное ощущение собственного тела. Он немного вспотел, что при такой жаре неудивительно. И теперь он почувствовал желание поесть и выпить. Он заказал полбутылки бургундского и куриный суп, который, по словам Мартина, приготовить нетрудно.

Потому ли, что хозяин неправильно понял любимого гостя, или потому, что в подвале на тот момент просто не нашлось ополовиненной бутылки вина, но принес он целую бутылку.

— Это мне слишком много — на сегодня, Мартин, — сказал Фалтин. — Возьми себе стакан, выпей со мной.

— Я хотел как лучше, господин городской синдик, — стал оправдываться хозяин. — Вино укрепляет — особенно в вашем возрасте — после тяжелой болезни. Оно еще и радует. Но один стаканчик я с вами выпью. За ваше здоровье. — За мой счет, само собой.

Фалтин забыл отклонить последнюю фразу.

— Ты слишком дешево продаешь мне свой товар, Мартан, — произнес он спустя некоторое время, потому что теперь ему все же показалось, что он задолжал какой-то ответ; какой именно, он не помнил, на языке остался лишь привкус потерянного возражения.

Куриный суп получился превосходный. Прозрачно-желтый; клецки и мясные фрикадельки, белая куриная грудка, красная свекла, сельдерей и несколько тонких <стружек спаржи> плавали в нем. Фалтин наслаждался всем этим. Он выпил вина, и спокойная сила отчасти одурманивающего, отчасти бодрящего напитка распространилась по его кровеносным сосудам.

Он долго разговаривал с хозяином, Мартином. Тот в конце концов выпил добрую половину; и поэтому принес вторую бутылку, налил еще стаканчик себе, но потом, поскольку на дальнем плане замаячили новые посетители, оставил любимого гостя наедине с едва початой бутылкой.

Фалтан долго сидел у окна, смотрел наружу — погруженный в себя или, во всяком случае, без ощущения времени.

<Я не припомню, чтобы вино когда-нибудь шло мне настолько впрок», — выдохнул он, обращаясь к бутылке, стакану и столу.

Стрелки часов показывали на семь. Он это отметил. Он подозвал Мартина. Он хотел расплатиться. Он запустил руку в карман и с веселым недоумением обнаружил, что его деньги, денежные купюры, исчезли. Для Мартина это ничего не значило, что Фалтин не может заплатить. И все же Фалтин спрашивал себя, куда могли подеваться деньги. Он допрашивал свой мозг — так строго, как только мог. Утром он сунул в карман четыре десятки, совершенно несомненно. Он их ощупывал, когда хотел подарить тем добрым людям, встреченным по дороге, один талер за хлеб и шнапс. В тот момент он переложил бумажки в правый карман куртки. Из этого же кармана он позже, возле угла дома, достал монетку в 1 эре, а купюры скомкал и выбросил.

Они для него ничего не значили. Медный грош был важнее. Хорошо, что он сумел это вспомнить. Он поднялся и покинул гостиницу. Позже ее хозяин Мартин рассказывал, что видел: Фалтин на дороге покачивался — не как пьяный, а скорее как мальчик, которому нравится изображать пьяного, — и при этом с преувеличенным усердием постоянно переходил с одной обочины на другую, ни разу не споткнувшись и не упав, контролируемый[?] своим трезвым сознанием, однако полностью погруженный в подражательную игру.

Как ни странно, городской синдик, несмотря на поздний час, выбрал для возвращения тот длинный кружной путь, по которому пришел сюда. Правда, ночь должна была наступить позднее, а пока еще только смеркалось. Он, значит, поднялся к нагромождению утесов, пересек сосновую рощицу, прошел мимо уединенных домов торпа-рей. Он, казалось, ничего не чувствовал, ничего не воспринимал, не ощущал ни усилий, потребных для подъема, ни облегчения на спуске. Он просто шагал, все еще слегка покачиваясь. Внезапно, уже наполовину спустившись со склона и ступая по болоту, он остановился, взглянул на свои ноги. Ему почудилось, будто сгустились сумерки; во всяком случае, просторный ландшафт перед ним расплылся в темных тенях. Однако башмаки на его ногах и камни перед ним — грубая вы-мостка тропы — казались яркими, сияющими, обладали той сверхотчетливой точностью формы и рисунка, которая встретилась ему, впервые, именно сегодня, возле угла какого-то дома. Он нашел, что теперешняя вечерняя мозаика, словно выдвинувшаяся ему навстречу из неотчетливого мира исчезающих серых полутонов, даже еще красивее. Он почувствовал, как поток благодарности захлестнул его сердце, потому что ему довелось это пережить: это превращение, это подлинное познание ценности[?] даже самых простых вещей, которые мы топчем ногами. Одинокий, со своим только что открывшимся новым знанием, стоял он — в человеческий рост — над землей: эта старая горилла с тяжелыми худыми конечностями, в коричневых, как какашки, перчатках, с золотым кольцом в носу. С травянисто-зеленым галстуком, повязанным вокруг сморщенной шеи.

Он снова медленно привел себя в движение; еще раз остановился, желая вполне убедиться, что его способность по-новому видеть не исчезла. Нет. Напротив. Все яснее проступала дорога под его ногами, освобождаясь от пыли: как филигранное произведение искусства в серых извилинах его мозга. Тогда он зашагал бодрее. В лощине он услышал звуки земли. Однако этот голос ничего для него не значил, а только отвлекал. Он еще раз остановился, потому что, подняв глаза, заметил, как ему показалось, новое превращение действительности. Да, теперь он увидел вдали уже полностью погрузившийся в сумерки хутор Энгларп. В то время как небо и земля были словно из черного бархата, этот дом, парящий на холме, сверкал, как кусок