Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

Она медленно поворачивалась кругом; задержалась в этом движении, когда почувствовала взгляд Николая, направленный на мрамор ее бедер. Это был уже второй раз, когда она похвалялась собой перед полуребенком. И потому представление ей вполне удалось, без того чтобы сама она заплакала или почувствовала стыд. Она принимала свой маленький жизненный опыт за большой и внушила себе, что однажды выигранная игра становится правилом на все дальнейшее будущее. Правда, ее первая попытка игры с этим инстинктом начиналась нерешительнее, в полной темноте; — бесформенным, нераспознаваемым был клубок того целительного объятия. — В полном мраке — с царящими надо всем ударами двух сердец. — А на сей раз она играла мраморную роль какой-то богини, приготовилась терпеть свет, как и свою обнаженность до самых пят. Она доверяла собственной плоти, по-настоящему не зная ее. — Если бы все это не воздействовало на чувства Николая так мощно, не было бы для него таким новым — отчетливым и массивным, словно железные врата — словно намагниченная сталь, которая, не приблизься он к ней, высосала бы у него кровь, — тогда это ужасное вожделение плоти, варево из гормонов, быстро прокисло бы. Но теперь он приблизился к ней. Он сам придумал ритуал этой нечистой любви. Он обнимал возлюбленную, прижимал к себе, ощупывал, покрывал поцелуями, крепко вкогтился в нее, наводнил своим семенем — после чего обрушился в болото раскаяния. Никакое прежнее осквернение его души не могло сравниться с этим. И он улизнул оттуда, не зная, в каком состоянии оставил девушку.

_________________________________________________________________________

Спустя долгое время договоренность о встрече возобновилась. Когда это произошло в третий раз, последнее сопротивление Николая было сломлено. Вскоре бессловесные соития стали повторяться каждый день. Рабская зависимость виновного сохранялась на протяжении всего лета. Ритуал оставался неизменным. Механизированным[?] вплоть до отдельных жестов. Она всегда была божественной статуей — немой, податливой каменной глыбой, которую осквернял вторгающийся в святилище преступник. Он всегда был одет, она — обнажена. Она и не требовала ничего другого. Он бы стыдился перед нею своей наготы, а может, и вообще отказался бы раздеться у нее на глазах. Такую малость, как собственное бытие, он вынужденно откладывал на будущее — которое, правда, из-за отвращения к самому себе виделось тягостным продолжением теперешней, навязанной ему практики. Он страдал; но это исступление омрачало его мысли, так что он уже и не умел отличить убогость от естественности. Словно одержимый, упражнялся он, даже прекраснейшими летними днями, в игре на рояле, по семь или восемь часов; словно одержимый, охлаждал каждую ночь свою промежность, как если бы в его нутре полыхал пожар.

Только когда осень начала мало-помалу пожирать дни, его визиты к Зигрид сделались более редкими. Он извинялся за это перед ней лишь поверхностно. В ночь смерти Фалтина он навестил девушку последний раз. Это произошло в октябре.

На его счастье, Зигрид не была больна. И даже не забеременела, хотя средство, которым она пользовалась, чтобы воспрепятствовать этому, было простым.

*

Нерадостное место юной выщелоченной души Николая, оно граничит с местом одной изумительной любви. Асгер, который не был лишен подростковой склонности к грубиянству и чьи достоинства до сих пор обнаруживалась скорее в его здоровом и безупречном теле, чем в характере, этим солнечным летом — когда прилежные пальцы Николая, загнанно носясь по клавишам в пустынном ландшафте вечно одних и тех же концертных этюдов, вылаивали голосом фортепьяно его невыразимую, предопределенную и все же обусловленную собственной виной муку — пережил настоящее счастье. И счастье очистило его. Асгер любил Йоханнеса. Эта любовь росла. Она была столь возвышенного рода, что имя, которое дал ей сам Асгер, должно сохраниться. «Моя дружба к Йоханнесу вечна», — сказал он однажды, от избытка чувств, младшему брату Сверре, когда тот пожаловался, что Асгер не берет его с собой на Козий остров.

Козий остров стал парадизом этого лета. Со стороны западных утесов, напротив известняковой стены, есть маленькая лощина, обрамленная можжевельником и криволесьем, которая открывается к югу, к морю. Там всегда безветренно. Солнце светит вдвое горячее в эту каменную, окруженную зеленью лощину. Чистая прохладная вода течет рядом. А дни и ночи здесь безлюдны, как на Северном полюсе, на который смотрят лишь ангелы. Асгер не был диким козлом, который, подобно быку-Зевсу, когда-то переправившему Европу через море на Крит, обманом заманил Йоханнеса, козленка, на Козий остров. Просто однажды они, рука в руке, как двое маленьких святых, повествующих друг другу о незначительных событиях своей жизни, случайно вышли к этому месту. Они увидели его, стоя на вершине утеса, — как бы купающимся в заманчивом тепле. И почти одновременно оба сказали:

«Здесь славно. Здесь можно провести целое лето».

Они потом обсуждали эту идею, поскольку […] окончание учебного года им еще только предстояло, а <.„> Варберг уже <…>

Почему Йоханнес решился на аскетичное одиночество-вдвоем и на полную уединенность, осталось непроясненным даже для него самого. — Асгер же хотел близости, непрерывной и нерасчлененной близости Йоханнеса. У него было только это желание, и днем и ночью. Он бы охотно отдал свою юную <незавершенную> жизнь за одно-единственное объятие, если бы оно — он просчитал это очень педантично — могло длиться двадцать четыре часа. Двадцатичетырехчасовой поцелуй. Асгер теперь грезил только о Йоханнесе, исключительно. И эта непрерывно полыхающая греза Асгера в конце концов привела к тому, что они разбили свой летний лагерь в лощине у подножия утесов.—

Уже с раннего утра Гемма мучилась со сбором провианта на весь предстоящий день. Чтобы было и что кушать, и что пить, и чтобы все это оказалось вкусным. Ее сын отличался взыскательностью и настойчивостью, но слова, которыми он выражал свои безотлагательные требования, всегда были милыми, просительными; и Гемма не могла устоять. Она не отказывала Асгеру ни в чем. Когда он поднимал на нее карие глаза и обращал к ней, словно сияние[?], свое чистое округлое лицо, не заботясь, даст ли она ему пощечину или приласкает, и сдавленным голосом, словно у него перехватило дыхание, говорил: «Мама, мне нужно то-то и[?] то-то. Это необходимо. Не будь такой черствой. Ты должна меня понимать. Если я говорю: я хочу этого, мне нужно это, — значит, это было сказано не просто так —», — любое ее недовольство тотчас таяло. И тогда она прикасалась к его опушенным щекам, лаская их тыльной стороною ладони.

— У тебя есть тайна от меня, Асгер, — сказала она.

— Да, мама, но ничего такого, что могло бы тебя встревожить. Я