Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

не следует ли положить на чашу весов еще и другие гири; потом подумал, что вот это — «деньги в обмен на товар» — было бы воспринято Асгером как вызов, как нечто чудовищное. Поэтому свою догадку об этой механике — о слишком легко разрушимом равновесии того счастья, о котором говорил Асгер, — он погрузил в глубокие черные застенки молчаливой лжи и сказал только:

— Я так не думаю.

— Значит, ты подтверждаешь мою правоту, — подвел итог Асгер.

Однако ни он сам, ни друг, которого он одернул, еще не придавали значения вот чему: что следовало бы аккуратно отделять те пункты, по которым они согласны друг с другом, от тех других, по которым их мнения расходятся.

Оба восприняли как логичное продолжение их разговора сообщение Йоханнеса, что он выберет профессию врача.

— Но почему? — спросил Асгер.

— Врач противостоит болезням и страдающим людям. Он может потягаться с ними, — сказал Йоханнес.

— А ты не боишься, что всегда будешь оказываться коротышкой? — возразил Асгер.

Такой образ — связанный с вытягиванием соломинок, но как бы увеличенный в масштабе, — уже сам по себе опровергал скептицизм Асгера; потому что Йоханнес был длинным — по крайней мере, почти на ширину ладони[?] выше своего друга, выразившего беспокойство относительно его малого роста. Йоханнес тотчас ухватился за слабое место сравнения и сказал:

— Я на самом деле вымахал довольно высоким.

Однако, поскольку речь шла о выборе жизненного пути, Йоханнес не хотел отделаться такого рода двусмысленностями. И он объяснил с грубой прямотой:

— Тот, кто хочет вспарывать животы, должен стать либо забойщиком скота, либо врачом.

На мгновение мысли Асгера прервались. Он не то чтобы счел такое высказывание чудовищным — это был совершенно чуждый ему ход рассуждений, который

<Река без берегов — Эпилог — Тетрадь II.>

в его сознании ни с чем не ассоциировался. В конце концов он вспомнил, что и сам относится к числу тех девяноста детей из ста, которые в возрасте между восемью и двенадцатью годами несколько раз играли в «забой свиней». Он играл в это вместе с мальчиком, носившим странное имя Клеес, который много лет назад вместе со своими родителями исчез из Варберга. Игра не имела ничего общего с жестокостью и кровопролитием. Она основывалась на касаниях — была одной из причудливых отражающих стеклянных стен нереального мира. Своеобразным колдовством, которое заставляет тело сверкать — в ту пору, когда оно еще пребывает в полной тьме.

«Я только один-единственный раз совершил жестокость, — думал Асгер. — Это было очень давно — когда я поймал головастика и с силой швырнул его об землю, так что он лопнул. — С тех пор — или все же почти никогда с тех пор — я по своей воле не причинял страдания живым существам — если не считать насекомых. — Пусть мне простится тот головастик». Вслух он сказал:

— Мне не хочется вспарывать живот ни одному животному и ни одному человеку.

— Ты ведь ешь мясо, Асгер. Ты удобно устроился. Ты позволяешь, чтобы другие убивали для тебя.

Йоханнес, столь нарочито выразив негодование, набросился на тему, многократно ими обговоренную. Дело в том, что Асгер ел мясо в очень небольших количествах. Собственно, он вообще не хотел есть мяса. Но он выбрал компромиссное решение: в потреблении плоти мертвых зверей соблюдать умеренность; потому что такие хищные звери, как львы и тигры, великолепны по внешнему виду, и возникло бы недоразумение, если бы Асгер оказался менее виновным, чем они. Он, значит, все-таки ел понемногу мясо — чтобы чувствовать себя включенным в сотворенный мир и не привлекать к себе лишнего внимания. Йоханнес называл такую позицию неубедительной и абсурдной. Асгер в качестве рискованного оправдания для кажущегося отсутствия в его рассуждениях логики сослался на тот факт, что растения, дескать, тоже наделены жизнью и могут кричать, хотя наши уши невосприимчивы к их голосам.

Очень <легко> распознать человеческое бытие как трагичное. <Даже> дети могут сделать открытие, что слова ни к чему не пригодны и всё в меньшей мере проговаривают то, чего требует от них дух. Сын барышника не позволил, чтобы его снова втянули в старый спор. Он потребовал разъяснения:

— Ты что же, и меня хотел бы разрезать?

Йоханнес, словно испугавшись, прикоснулся рукой к телу друга.

— Нет[?], — сказал он. — Мы что-то делаем неправильно, Асгер. Конечно, сама действительность очень отчетлива; но наши мысли становятся лучше, когда они чем-то присыпаны и уподобляются влажному пятну в песке.

Асгер улыбнулся. Он улыбнулся этим красивым словам. И одновременно почувствовал, как палец друга проник в его пупочную ямку и что-то там щупает.

— Я удивляюсь, — сказал Йоханнес, — что у тебя там настоящее углубление, в которое можно что-то вставить. У меня это по-другому.

— Да, — ответил Асгер, — это наследственная особенность. У всех моих братьев это тоже есть. У тебя пупок — рубец, а у нас — именно ямка, где иногда собираются грязь и волокна ткани.

— Сейчас она пустая, — сказал Йоханнес.

— Нет, — сказал Асгер, — неправда: сейчас там твой палец.

Йоханнес еще раз поискал красивое слово, которое могло бы сопровождать вынимание его пальца. Он ничего не нашел. Поэтому вытащил палец без слов. Он сел. И когда, вновь принявшись наблюдать за дождем, приподнял голову и <плечи>, мысли его получили ускорение. Они поплыли на веслах по водам времени и обрели дар предвидения.

— Земля еще сколько-то времени будет существовать. И люди будут существовать. И мы будем пребывать между ними. Однажды я стану врачом, как хочу сейчас. А ты станешь торговать лошадьми. Мы оба женимся. У нас появятся дети. Человечество поднимется еще на одно поколение выше, могилы же опустятся ниже — на два миллиарда тел. Это кажется странным. Сегодня это еще нереально. Можно засомневаться в том, что такое произойдет. И все же будущее так же несомненно, как и прошлое; мы только никогда не видим его конца. Но ведь и о начале прошлого мы знаем столь же мало.

— Да, — ответил Асгер, — это кажется странным. Человек вернулся домой. Там, в дверях, стоял Чужак. Он был Смертью. Кожа у него из старого золота.

— Я не понимаю этого, — сказал Йоханнес.

— Я тоже не понимаю, — откликнулся Асгер, — я просто это проговариваю.

Они какое-то время молчали.

— В темноте все уже предначертано. В темноте мы даже знаем, кого мы любим, — сказал Асгер.

— Это должно что-то значить? — спросил Йоханнес.

— Не знаю, — сказал Асгер. Он воспринимал все слова Йоханнеса; но они как бы не задевали его. Его ответы были проговариваемыми вслух грезами. Потому