Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

— В темноте мы становимся избранными или отверженными, — прошептал он еще. — Пред Богом предстанут нежданные, а вовсе не те, к чьему появлению Его исподволь подготавливали.

Он говорил так тихо, что Йоханнес, прислушивающийся <к> шорохам дождя, был вправе пропустить эти слова мимо ушей.

Асгер когда-то, будучи еще малышом, со страстью сосал свои большие пальцы. Сам он давно забыл об этом; но его мать помнила. Теперь же он забыл о своем будущем: ведь Йоханнес его уже описал. Мог ли тот, кто погрузился в нежность к другу, верить, что это будущее относится и к нему? Недавнее предсказание оракула не делало зримым, как будет встроена в грядущий миропорядок его любовь к другу. Цветок расцветает; потом он вянет; но появляется плод — если прекрасное явление цветка не относилось к числу расточенного без пользы: всего того, что было отвержено. Правда, природа без пользы расточает множество цветов и еще больше цветочной пыльцы. И все же Асгер верил в плод своей нежности и даже смерть — как зрелую благодать сокровеннейшего переживания — заключил в скорлупу собственной кожи. Любовь Асгера была важнейшим событием, которое настигло его; значит, вопреки всем другим жизненным силам, она так и останется самой важной частью тех планов в отношении него, которые имеются у Мироздания. Нельзя сказать, что он вообще отметал от себя возможность когда-нибудь полюбить девушку, жениться на ней, иметь детей. Просто его фантазии не простирались столь далеко. Соответственно, его и не обеспокоило, что речь у них зашла о таком. Его грезу ничто не оцарапало.

Ближе к вечеру дождь пошел на убыль. На небе скапливался желтый свет. Ветер стих, и воздух теперь полнился редкостной уравновешенностью прохладного тепла. Друзья ужинали, сидя рядом друг с другом, наполовину укрытые шерстяным одеялом. Как раз когда Асгер, обглодав хлебную корку, показал зубы и причмокнул влажными губами, Йоханнес сказал:

— Стоит подумать, не остаться ли нам сегодня на ночь, чтобы поспать здесь. Нам было хорошо под одним одеялом. Сейчас так тихо. Тьма ароматна. Путь к дому становится скучным, когда повторяется слишком часто.

— Я бы хотел этого, — ответил Асгер, когда почти дожевал очередной кусок, — но, боюсь, моя мать испугается. До сих пор мы так не делали. Я должен сперва попросить у нее разрешения — или, по крайней мере, поставить ее в известность.

Асгер так сильно хотел провести эту совершенно безветренную ночь с другом, что начал испытывать страх[?]. Он боялся неукротимости своего желания. Тотчас возник и страх перед возможным неудовлетворительным развитием событий. Он не доверял собственному сну, по отношению к которому не мог сохранять бдительность. Он уже предчувствовал прилив мужских ощущений, проникновение которых в собственные грезы расценил бы как великое, высотой до неба, несчастье. Его натура, его мужская натура не должна была замутить их дружбу Всего несколько дней назад, когда он, ничего не подозревая, лежал рядом с другом на песке, это накатило на него. Он вскочил, поспешил к берегу, бросился в море. Он заплыл очень далеко, до самых известняковых утесов. Он знал, что Йоханнес не сможет последовать за ним. Так и получилось, что тот стал бегать взад-вперед по прибрежной полосе дайной в полсотни метров и вскоре принялся ужасно кричать и ругаться: «Ты, свихнувшаяся скотина — подонок — взбрыкнувший осел, — ты ведь знаешь, что я не могу поплыть за тобой — что я не плаваю так хорошо — не так вынослив, как ты, — что не сумею спасти тебя, если ты станешь тонуть, — он, гляньте-ка, плывет прямо в открытое море — этот поганец — этот безмозглый кобель захотел поставить на кон свою жизнь — а если силы вдруг оставят его, то и дело с концом — слабоумная тварь — рисковый бездельник — мерзавец, не заслуживающий даже, чтобы на него <плюнули>, взял и смылся — раптус у него, видите ли, — мозговой понос — полный идиотизм — Асгер — вернись! — Поворачивай обратно! — Асгер — прошу тебя — умоляю — вот, прямо здесь встану на колени — он потерял разум — перевозбужден — в нем никогда и не было здравого смысла, даже на два эре, — прежде он ни разу не заплывал так далеко — и если он пойдет ко дну — этот стервец — бандит — тогда, тогда… — его труп получит от меня хорошую взбучку — Асгер — дорогой мой — хороший — хватит уже срываться с катушек — плыви к берегу — я вопию к Универсуму — надо было еще прежде тебя отдубасить — такого голого, как ты есть, обработать дубиной — Святое провидение, верни же ему разум — ты, треклятый засранец, — оставил меня куковать на берегу с моим страхом — малахольный валух! — такого я точно не заслужил, чтобы он мне тут выкаблучивал самоубийство[?] — Асгер — Асгер-Асгер-»

Асгер ничего из всех этих криков не слышал. А если бы и слышал, то вряд ли отказался бы от своего намерения. Он хотел очищения, уничтожения определенных импульсов. Когда через два часа он <вышея> на берег, Йоханнеса он застал чуть ли не растекшимся в слезах. Йоханнес оплакивал его смерть. Асгер же стоял рядом, чистый, — не подозревая о том, что причинил другу такую боль и довел его до отчаяния.

— Что на тебя вдруг нашло, ты, паршивец, — прорычал)?] Йоханнес, выныривая из слез, и ударил его кулаком в грудь.

Асгер окаменел; он почувствовал, что его гордость уязвлена; но он себя пересилил.

— Это было необходимо, — сказал он тихо.

— Необходимо, чтобы я чуть не до смерти испугался? — продолжал <неистовствовать> Йоханнес.

— Зато теперь я вполне остыл. И даже сделался вялым, — сказал Асгер.

— А почему ты хочешь быть остывшим и вялым? — осведомился, все так же громогласно, Йоханнес.

— Потому что я стыдился себя, — ответил Асгер.

— Когда я стыжусь себя, я просто ухожу в кусты, — сказал Йоханнес.

— Но я ведь хороший пловец, — сказал Асгер.

Объясняться более вразумительно они не стали. И, может быть, поняли друг друга неправильно.

Это отошло в прошлое. Но теперь Асгер снова об этом вспомнил.

Внезапно и с отчаянием. Так что предложение друга — переночевать под открытым небом — стало поводом, в равной мере, для радости и страха. Асгер убеждал себя, что должен выиграть время. Лучше, чтобы это произошло не нынешней ночью. У них впереди еще много ночей. Он укрепил себя мыслью, что должен подумать