Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

твоего плана — остаться здесь — я привожу тот довод, что дал обещание матери. Но ведь речь идет не только о том, чтобы самовольно нарушить обещание. Это, в конце концов, я делал очень часто и еще часто буду делать — это, так сказать, неизбежно[?]. Мы выполняем только очень немногие обещания — если присмотреться пристальнее. — Но моя мать испугается. Она будет бодрствовать и ждать. Она меня любит. И будет очень обеспокоена. Я обеспечу ей скверную ночь. — И то, что я выиграю — блаженство оставаться рядом с тобой, — вообще не сможет развернуться. Это и тебе мало что даст — потому — потому что я не буду совершенно беззаботен — буду омрачен неким ощущением. — Послушай — ведь мы — ты и я — мы можем передвинуть эту ночь на завтра и потом повторить ее послезавтра и еще много раз. Для нас ничто не будет потеряно. Мы уже имели совместные ночи. Для меня это было счастьем. Я знаю, его можно повторить. Оно есть нечто такое, что можно перенести на потом. А вот мое обещание я должен сдержать сегодня, или оно будет нарушено. —

Ответ Йоханнеса не заставил себя ждать; голос его звучал соблазнительно и черно:

— В те ночи, которые у нас были, я спал. Ты это знаешь. Усталость одолевала меня раньше, чем тебя. Бывают ночи, когда я сплю, как камень. Бывают и другие, когда я бодрствую. Они случаются редко. Сегодня мне предстоит именно такая редкая ночь. Я это чувствую. И потому хочу, чтобы ты оставался рядом. Я бы мог рассказать тебе удивительные вещи. Поделиться редкими мыслями. Ведь только тогда, когда речь моя выйдет из берегов, ты узнаешь меня вполне. Я бы хотел однажды выплакаться — без всякой причины; только потому, что не верю в возможность спасения. Выплакаться можно только над чужим бьющимся сердцем, на незадохнувшейся[?], противостоящей тебе груди. Я такой варвар, который вообще не понимает что к чему. У меня в голове сплошные слова и слезы — и ужасное ощущение покинутости.

Какой ответ мог бы придумать Асгер, чтобы сделать аргументы друга несущественными? Он ничего не придумал. Мысли улетучились из его головы. В ней стало совершенно пусто. Предполагаемые тревоги матери утратили всякую весомость. Его обещание — прийти домой — обесценилось. Он сознавал только свое замешательство, ужас. Внутреннее сопротивление. Не то чтобы он боялся встающего на дыбы желания. Для этого он внезапно сделался слишком взрослым. Он словно бы приобрел особого рода опыт. Но эта обещанная ему ночь, полная бодрствования, полная слез, полная безбрежных слов, полная небесно-глубоких прикосновений, полная спасения, даруемого одним человеком другому, сгустилась в страх: что он потеряет Йоханнеса. На счастье — и меньше всего на высочайшее счастье — нельзя полагаться. Возможность такой потери и одновременно такое высочайшее счастье, такие слова и такие слезы — все это надо бы передвинуть на более поздний срок — глубже продумать, лучше подготовить. Нужно обеспечить какие-то гарантии против нестерпимой потери, это прежде всего. — Да[?]: умеренность, мудрость, здравый смысл, ясные договоренности, торжественные обещания, не поддающиеся превратному толкованию условия подстраховки — без всего этого никак не обойтись. Когда один человек отдает себя на милость другому, выплескиваясь перед ним в самых горячих слезах, в самой безбрежной[?] речи, без стыда, и эти двое вступают в заговор против всех остальных, которых они исключают, навсегда исключают из своих мыслей и своего восприятия, — тогда прежде всего нужно оттеснить падших ангелов с их коварством, Нужно заручиться дружбой благо-то существа. которого можно растрогать, привлечь на свою сторону. Нужно совершить что-то доброе, проявить безграничное сострадание. Они оба должны сперва сами измениться, очиститься[?].

Только очень постепенно, без всякой надежды начали слетать с его губ слова, выражающие овладевший им страх. Он путался в этих словах и фразах. Иногда, когда он запинался, ему хотелось, чтобы Йоханнес ударил его: оглушил, обошелся с ним как с беспомощным слабаком и сам решил то. что должно быть решено. Но Йоханнес ответил ему речью — ясной, даже с эротическими обещаниями, чувственной, проникнутой душераздирающей печалью. Речью человека решившегося: хочу, чтобы я никогда не забыл эту ночь. Я чувствую, что мой мозг расширился. Я переживу эту ночь с тобой пли без тебя. Я увижу без прикрас жизнь, когда-то разлившуюся по всей земле, ее одиозную тайну — это прошлое, существующее уже миллионы лет. и будущее, которое не будет отличаться от прошлого. Мы с тобой тоже — в числе избранных для того, чтобы слушать ветер и тишину, чувствовать тепло и холод, пить воздух и переваривать пищу. Над нашими мышцами натянуто золотое руно нашей кожи, усеянное самоцветами: следами всех прикосновений, которые проникают в нас. Я чувствую себя достаточно взрослым, чтобы сейчас, в этом неописуемом бодрствовании. безоговорочно выговорить всю мою душу, предложить себя — тебе, или тому Ничто, что таится во мраке, или далеким звездам, или некоему едва слышному голосу, о котором я не знаю, кому он принадлежит. — Это, как ни странно, разумная речь. Я вижу, что мое бытие ограничено. Мой дух добирается до самой границы, ощупывает ее.

Я способен на это только тогда, когда нахожусь в сверхбодрствующем состоянии.

Стоит мне наполовину заснуть, и мой внутренний облик расплывается. Я тогда, пожалуй, все еще остаюсь какой-то частью себя: но остаюсь ею не вполне. Описать себя мне удается лишь приблизительно, я ни в чем не умею дать себе точный отчет. Мои чувства в таком состоянии неизбежно фальшивы или несовершенны. Мы ведь не сами сделали себя. Да и не наши родители сделали нас. Они. правда, были настроены на то, чтобы произвести нас на свет: сцнако само делание" осталось компетенцией других сил. — Как бы то ни было, мы теперь здесь. И сам этот факт, бесспорно, для нас благоприятен. Мы не всегда способны извлечь из него пользу; но бывает, что тот или иной час принадлежит нам».

— Похоже, мне он сегодня не принадлежит, — так Асгер снова, не без робости, взял слово.

Хотя он тут же смущенно[?] замолчал, он все же прервал речь друга. Мучительная пауза закапсулировала обоих, обволокла слизью их разлад.

Потом Асгер снова принял на себя эту муку: попытался объяснить свой страх, свою магическую безутешность — и представить требование, чтобы они сейчас вернулись домой, как нечто неизбежное. Все аргументы, которые он теперь приводил, были слабыми; но он упорно продолжал их приводить, с нарастающей непоследовательностью и рассеянностью. Под конец он уже не сомневался, что ведет себя жалким образом, совершенно