Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

— И тем не менее ты здесь, — сказала Гемма. <…>

— Я испугался такого безграничного счастья — столь избыточного исполнения желаемого. И захотел, чтобы мы прежде обменялись клятвами, гарантиями, пусть и бессмысленными. Поскольку почувствовал, что могу потерять Йоханнеса. Мне требовался, можно сказать, продуманный план этой счастливой ночи, как если бы речь шла о преступлении. Потом, когда я мог безоговорочно согласиться на всё, было уже слишком поздно. Йоханнес стал насмехаться надо мной, и голова моя наполнилась болью.

— Учение было легким, трудной оказалась действительность, — подвела итог Гемма. — Если бы ты последовал учению, возникшему задолго до этой твоей истории, она бы закончилась для тебя лучше.

— Конца ее мы пока не знаем, мама, — ответил он. — Такое свое поведение я бы воспринял как проступок, тяжелый проступок, потому что я знаю, что ты меня любишь — что скучала по мне. Разговор с Йоханнесом, который должен открыть мне всё, лишь передвинут на более поздний срок. Зато сейчас мы с тобой сидим вместе и разговариваем. В этом, мне кажется, проглядывает порядок, который можно назвать хорошим.

Гемма серьезно посмотрела на сына.

— Я действительно скучала по тебе, Асгер, — сказала она, — и я очень тебя люблю. Но эта любовь не щедрая. Любовь матери к ребенку — это наложенное на нее бремя. Которое с каждым годом становится тяжелее. Конец такой любви, всегда, — полное самоотречение. Под конец нам остается лишь благословлять наших детей, вымаливать счастье для них — не для себя.

— С Николаем и Сверре ты тоже говоришь о таких вещах? — спросил он.

— Тревоги, которые они мне готовят, — другого рода, чем тревога за тебя, — ответила Гемма. — Они показывают мне какой-то план бытия, отличный от твоего и от моего. Я — лишь случайный зритель; их взгляды[?], их поведение наталкиваются на меня как на чужака. Слишком давно была перерезана соединявшая нас пуповина.

— Я готовлю тебе горести? — переспросил он. — Мои братья готовят тебе горести? <…> невозмутимо — как если бы сомневался в правдивости такого высказывания.

— Не ты готовишь мне горести и не твои братья; горести для меня подготавливаются самими условиями человеческого существования. Все отношения — все человеческие отношения омрачены. Нам не помогут ни ложь, ни правда — ни попытки взывать к чьей-то совести; — строгость и снисходительность одинаково бесполезны. — Любовь неделима. Обычное толкование дружбы представляется мне ошибочным. Я еще ни разу не сталкивалась с тем, что мы можем отделить себя от плоти. Ведь наша душа вросла в нее. Мы думаем ею. Чувствуем ею. Когда она становится больной, и урод ливой, и старой, она превращается в наше злосчастие. Она — привратник для любой симпатии и антипатии. На протяжении нескольких лет она дарит нам неисчислимые богатства — но все мы заканчиваем жизнь в нищете. — В последнее время я повторяю это себе слишком часто. —

Под конец она говорила так тихо, что Асгер не улавливал слов. Правда, он и не особенно старался; он грезил, погружаясь в себя, наслаждался теперешним своим состоянием, когда ни одно телесное движение больше не причиняет неудобств. На самом краю сознания ему вдруг вспомнилось, как Сверре недавно продекламировал что-то, отчасти напоминающее стихи, что-то о «темном облачке жестких волос». Но в устах Сверре это так и осталось строфой-бравадой, придуманной скорее для того, чтобы позлить мать, чем для описания собственной меланхолии. Само слово «меланхолия» — вероятно, Гемма почувствовала это в тот же момент — еще раз напомнило Асгеру об умиротворении, которое он недавно ощутил на дамбе, возвращаясь с Козьего острова; и его любовь к Йоханнесу была в этом после-времени такой же возвышенной, как сверкающий стеклянным блеском горный хрусталь: она стала чистой, математически честной формой.

Две или три секунды Асгеру казалось, будто он поменялся с Йоханне-сом телами. Он рассматривал себя, нового Йоханнеса, и блаженство такого созерцания было безграничным.

Гемма замолчала. Считывала ли она с его лба эти полуотчетливые мысли? Прикоснулся ли ангел, который завладел Асгером, и к ней? Она опустила голову, чтобы оторвать взгляд от лица сына. С мучительной решимостью принудила себя подумать о Сверре. Фривольная поэтическая строка третьего сына продолжала звучать в ней — точно так же, как в Асгере. Не сами слова — содержание за словами, — страшное чудо также и этой плоти. Более зрелой и норовистой, чем у второго мальчика. И все-таки почти такой же: похожая форма — похожая внутренняя сила; — но преобразованная в нечто более мрачное — в нечто властное или в страстную сухость; — в нечто, что не предполагает позднейшего раскаяния; — в какую-то потрескивающую жесткость. — Или ей дано видеть лишь оболочку: внешний, не лишенный жути блеск ненасытной гордыни? Полнится ли для Сверре небо этой внезапной возрастной поры холодными, несущими угрозу облаками? — Ожидает ли он только градин, которые забарабанят по зеленым цветущим хлебам? — Что происходит в нем? Что происходит с ним? — Гемма знала только, что он любит корабли. Он любил корабли, как другие любят девушку, или товарища, или собаку. — Не как игрушку любил он их — он был ими одержим. Как можно любить авантюру, еще не познанную, но выманивающую некоторых подростков прочь из дома, к морю. Они исчезают, не попрощавшись с родителями. Ничто не может их удержать, ничто их не пугает. — Сверре сумел раздобыть нужную сумму и купил красивую модель деревянного куттера. С ней он неделями играл на пляже, с монотонным непрерывным воодушевлением, вызывая насмешки товарищей и случайных зрителей. Он каждый день, практически голышом, по многу часов плескался в воде, увлекаемый прочь — в своих мыслях — этим изображением корабля. Но он не занимался рыболовным промыслом, не достигал никаких далеких земель, не причаливал к безлюдному берегу или к подножию северного глетчера. Он не причаливал нигде. Он только плыл под парусами. Всю жизнь. Гемма, как ей казалось, определенно знала, что вовсе не тяга к дальним странствиям овладела им, а трезвое осознание своего одиночества, его беспросветной окончательности без каких-либо ожиданий, более того, пресыщенность — при которой возможно даже не безудержное, а скорее яростное исступление. — Сверре тоже грезил; но это были опасные грезы, в которых господствовали предметы — дерево, металл, паруса, снасти — и смертельная музыка вновь и вновь повторяющихся волн, вновь и вновь повторяющихся феноменов, таких как день и ночь. Даже скачки в кровати, на спине Асгера, постепенно канули в печаль этого одиночества. — Гемма сформулировала фразу: он не умеет думать[?], ему не хватает фантазии, он умеет обращаться