Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

будь они друг от друга свободны, каждый провел бы несколько приятных часов где-то в другом месте. Но этими приятными часами они пренебрегли и предпочли им безграничное разочарование, потому что срок ожидания еще не истек. — Они решают вернуться в город и позавтракать в отеле — настолько роскошно —, насколько только возможно в этом «лучшем заведении на площади». Они садятся за столик возле большого окна, выходящего на квадратную площадь, друг против друга. Каждый прохожий может видеть, как Сверре завтракает с Чужаком, поскольку рамы высоко подняты из-за жары. Гемма тоже может видеть своего сына. Несколько школьных товарищей, на площади, смеются, взглянув на них. «Не торопись с едой, — говорит Чужак, — у нас полно времени». Они распивают бутылку бургундского. Почему бы и нет? Сверре семнадцать. И темное облачко жестких волос — будь он сейчас голым — оправдало бы и это, и многое другое. Они в самом деле долго сидят за столом. В конце концов, эти часы все равно пришлось бы как-то убивать, пусть и другим способом. Но никакого плана у них нет. Чужак не уверен в своих намерениях, а Сверре рассматривает собственное отчаяние как бы со стороны: он еще не проникся им по-настоящему. Он, правда, решил отважиться на всё; но пока медлит. Так дело доходит до горького разочарования. Чужак оплачивает кельнеру счет. Они сидят еще какое-то время, раздосадованные. «Иди сейчас домой, Сверре, — покажись своим — у меня скверное чувство — что они по тебе соскучились. — Сам я до смерти устал. Я поваляюсь в постели. — Нет, сегодня после обеда мы не увидимся. — Завтра, если захочешь, можешь постучаться ко мне пораньше. — » Сверре поднимается, без единого слова. Он смущен. Он уходит не попрощавшись. С матерью у него конфликтов не возникает. Гемма молчит. Да, она ведь решила молчать. Сверре скучает. Он слоняется по конюшне, обменивается с Хальдом парой реплик, не соответствующих его возрасту. Забирается на сеновал, вдыхает раскаленный прогорклый воздух, почти утративший пряный аромат. Здесь больше пахнет смолистой древесиной и черепицей, чем скошенной люцерной и травами. Он бросается на хрустящие рулоны сена. Он хотел бы раздеться; но не отваживается. Он бы тогда что-то сделал с собой — движимый скорее отчаянием, чем желанием. Он хотел бы грезить, ускользнуть отсюда на роскошном полнопарусном корабле. Но корабль выброшен на берег. Сверре перекатывается в перегретом сене, потом падает ничком и плачет, как любящий, чья любимая умерла или сбежала. Его боль лишена фальши, бездонно глубока, даже если повод к ней кажется незначительным. Уже через несколько минут отчаянных рыданий он даже думать забыл о том, что чувственное удовольствие, рукоблудие, могло бы принести ему радость или облегчение. Он не способен встать на сторону собственного тела. Его душа смертельно ранена. Его желания слишком необузданны, чтобы существующий миропорядок смог или захотел их удовлетворить. Сверре производит подсчет: 1000 или 2000 крон должен стоить такой корабль. Содержимое его копилки по сравнению с этим — почти ничто. А какую стоимость может иметь кратковременная порочность, к которой он хочет себя принудить, чтобы понравиться Чужаку, задобрить его, оплатить покупку? Разве он не слышал недавно, что таким образом можно заработать 10, от силы 20 крон? Не от Хериберта Норлинда ли, который кое-что знает об этом и считает подобную малость[?] «княжеским вознаграждением»? Каким фантазиям предавался Сверре! Существовал ли вообще в его представлении вид распутства, тяжесть которого перевесила бы счастье обладания кораблем? — Он больше не станет искать встреч с Чужаком. Он, с этой кровоточащей раной, будет брести сквозь дни и ночи. Он покончит со своим неуемным желанием обладать кораблями. Ему уже все равно, как низко он падет. Он осмелился посягнуть на величайшее из желаний, которые этот мир держит открытыми для него, — и теперь плачет, зарывшись в сено: строптивец, полностью изнуренный неисполнимостью своих грез. Он больше не пойдет к Чужаку. — Однако на следующий день Сверре опять с раннего утра на ногах. Он сидит за столом с Хальдом; но кусок, можно сказать, не лезет ему в горло. Солнце сияет; самый жаркий, может быть, день лета уведомляет о себе посредством такого утра. Внутреннее беспокойство гонит Сверре на улицу. Он даже не сопровождает Хальда до конюшни. Его воля, выражавшаяся в намерении больше не встречаться с Чужаком, рассеялась. Сверре пойдет в городской отель. Он постучит к Чужаку. И вот он уже стоит перед дверью. Час такой ранний, что стучать просто неприлично. Но никакие соображения не помешают мальчику сделать это. Громко и отчетливо его приглашают войти. Дверь не заперта; Чужак еще лежит в постели. Они обмениваются какими-то фразами. Сверре бросается плашмя на кушетку. Чужак, не торопясь, начинает одеваться. Сверре пытается думать о чем-то; но никакие понятия не приходят ему на ум. Он пуст. Сверре — это имя, эта плоть, этот сосуд, этот красивый сосуд — лишился своего содержимого. Есть ли в нем еще кровь? Он не знает. Он пребывает в бессознательном состоянии, но это не обморок в физическом смысле. Он видит, что Чужак бреется. Хоть какая-то деятельность. Делать хоть что-то, это достойно подражания: это расчленяет время. Сверре медленно вытягивает рубашку из-под ремня брюк. Из-за этого что-то меняется. Кроме того, так прохладнее. Пупок, грудь теперь видны. Он распрямляет спину. Он освобождается от рубашки. Пленочка пота, в ней нет ничего неприятного. Он снова вытягивается на кушетке. Он стал теперь более зримым. Наполовину зримым. Чужак наконец покончил с утренним туалетом. Он видит Сверре, половину этого Сверре. Он подходит ближе. Присаживается на край кушетки. Рассматривает наполовину раздетого Сверре. «Что с тобой?» Вопрос, выдающий его смущение. «Мне жарко». Ответ, который хотя и правдив, но не соответствует заданному вопросу. Сверре прикрывает глаза, чтобы не знать со всей определенностью, что другой его рассматривает — что сам он сейчас дрейфует, затягиваемый чувственным восприятием этого другого. Он хочет соблазнить; но он не хочет видеть соблазненного. «Чего ты от меня хочешь, Сверре? — Ты ведь хочешь чего-то от меня. — Ты должен высказаться. Я слишком большой тугодум — или слишком не уверен в себе — чтобы притвориться, будто я догадался о твоем намерении. — » Наступили минуты, о которых Сверре мечтал: те считаные минуты, когда его желанию и его предложению будет вынесен приговор. Он должен говорить. Он должен заговорить, и его зубы уже заранее стучат.«— Я хочу получить твой корабль — хочу его приобрести — хочу заплатить за него —» Чужак, видимо, не подготовлен к таким словам. Изумление — разочарование — или что бы