Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

на свое потомство. Дети других матерей ничем не лучше. Ее мальчики здоровы, они не калеки. Они стоят в тени своей возрастной поры, и единственно это делает их характеры непредсказуемыми. Их щеки могут пылать от воодушевления, и у Николая тоже. Они не пытаются устранить незначительные различия во мнениях с помощью кулаков; в этом смысле воспитание их укротило. Вероятно, дело еще и в том, что они уважают друг друга. И Эгиль любит своих сыновей, настоящих и кукушонка, — шутит с ними, дружески прикасается к ним, не возражает, когда они над ним добродушно подсмеиваются: потому что они все же в девять раз умнее, чем он, и знают новейшие теории, тогда как доктрины, известные ему самому, давным-давно устарели.

А еще Гемма находит утешение в самом младшем. У нее до сих пор напрягаются груди, когда она рассматривает его рот, который так часто во время кормления обхватывал ее коричневые соски. Малыш пока кажется хорошо знакомым куском ее самой — только что оторвавшейся частью, — тогда как старшие имеют собственные шкуры[?], в которые и облачены.

И вот Асгер поспешно выходит из дому, почти бегом преодолевает широкую дугу дороги-дамбы, чтобы сэкономить хотя бы какие-то минуты и добраться до друга так быстро, как только возможно. Он приходит к месту их лагеря. Он застает Йоханнеса проснувшимся и освободившимся от одежды. Асгер хочет его обнять; но Йоханнес только смеется, во весь рот, радостно, — и, наклонившись, выскальзывает из-под рук пришедшего. Они обмениваются малозначащими вопросами и получают несущественные ответы. Мало-помалу колотящееся сердце Асгера возвращается к равномерному ритму, характерному для обычных часов. Он, в свою очередь, освобождается от рюкзака и одежды и уже не кажется чем-то отличным от второго мальчика, который все время оставался здесь. Начинающийся день тоже вроде подобен всем другим проведенным здесь дням, которые были такими солнечными. Нрав и поведение Йоханнеса — кто бы мог заметить в них изменение? Может, Асгер все-таки обнаружил, что лицо друга чуть-чуть побледнело и что он часто зевает.

Наступает вечер, этот вечер, который Асгер никогда не забудет. Из-за которого потом, уже задним числом, речь его друга — все, что он говорил на протяжении долгого дня, — будет восприниматься[?] как лишенная прямодушия — или даже непорядочная, коварная. Они еще раз проиграли всю сцену, имевшую место вечером накануне, только теперь — поменявшись ролями. Но насколько же слабее, невыразительнее оказалось выступление Асгера — и насколько проще было Йоханнесу вырваться, уйти прочь!

Незадолго до ужина более рослый мальчик оделся, собрал свои вещи.

— Что с тобой? Что тебе взбрело в голову? — спросил Асгер удивленно, но без каких-либо опасений.

— Я сматываю удочки, — ответил Йоханнес. — Иду домой, хочу проведать свою постель.

— Надеюсь, ты это не всерьез, — сказал Асгер. И он действительно не поверил словам друга.

— Почему я должен вести себя иначе, чем ты? — <возразил> Йоханнес. — Ты вчера выполнил обещание, которое дал матери. Разве моя мать меньше достойна уважения, чем твоя? Или я — больший пустобрех, чем ты?

— Я вчера принял решение против себя самого, это правда, — признал Асгер. — Я не послушался, когда ты просил меня остаться с тобой. Но мы все-таки расстались по-хорошему. Без обид. Договорившись, что мы сегодня… что эту ночь мы проведем вместе — что наверстаем упущенное. Ты мне много чего обещал. Я провел весь день в ожидании этой большой радости. — Я совершенно открыт — готов —.

— Ты себе что-то придумал, вообразил — по своему усмотрению. Но только ты упустил из виду, что моя готовность отсутствует. Ты у меня ничего определенного не спрашивал, я тебе ничего определенного не отвечал. Ты исходил из того, что мы будто бы договорились так, как это удобнее тебе. — Однако сегодня для меня наступил тот вечер, когда я обещал быть дома. А сверх всего прочего, это день рождения моей сестры. И я должен поспешить, если хочу избежать того, что вручу ей подарок, который я для нее припас, только когда она уже будет в постели. — Так что день моего визита домой выбран обдуманно. И изменить тут ничего нельзя. —

— Но ты прежде ничего об этом — я этого не знал — ты должен был бы вчера вечером — это повлияло бы на мое решение —, — бормотал Асгер. На глаза его навернулись слезы.

— Уж не знаю, как дело дошло до того, что мы не согласовали свои обещания родным, — сказал Йоханнес, — но ты ведь не станешь отрицать, что мои аргументы весомее, чем были вчера твои. — В конце концов, ты бы опоздал только на один день: уже к полудню мы могли быть, вместе, у меня дома. Ты, если бы захотел[?], выпил бы у нас — в кругу юных дам, подруг моей сестры, — чашку шоколада. — Признаюсь, мне вовсе не легко было отказаться от возможности при этом присутствовать.

— Да, — сказал Асгер, — твои соображения для меня ясны. Я только не понимаю, почему ты умалчивал об этом вчера вечером и всю прошлую неделю. Ведь было бы так просто на это сориентироваться.

— Откуда мне знать, интересуют ли тебя подобные вещи? Это нечто второстепенное. Все в конечном счете сводится к тому, что ты невнимательно слушал, когда мы договаривались. Или ты просчитался в днях — ошибся с календарем — условился со своей матерью не на тот день — откуда мне знать —

Асгер, громко всхлипывая, уткнулся в колени Йоханнеса. Тот погладил его по густым каштановым волосам.

— Тут нет ничего плохого, — сказал он. — Во всяком случае, для тебя это не хуже, чем было вчера для меня. Желания, которые направлены сразу на два объекта, — трудно выполнимы. Воля к чему-то одному становится препятствием для другого. И в результате люди разочаровывают друг друга. — Ты вчера разочаровал меня. — Когда я думаю об определенном часе, совершенно другом, чем все другие часы, — который в этой богатой часами жизни выныривает[?] лишь однажды — ибо во всех нас таится некая изначальная сила, которая однажды — наверняка лишь однажды — полностью овладевает нами, раздувает нас до величайшего, возможного для нашей души масштаба, до безусловной готовности к жизни и смерти, к наслаждению и боли — к нашему трудному предназначению — которая однажды успокаивает нашу совесть и не позволяет нам продолжать задавать вопросы о направлении нашего пути и о добродетели — которая просто швыряет нас куда-то, как если бы мы были комком любви… — А ведь мы можем запросто упустить[?] эту силу, дать ей растратить себя без пользы.

— Ты ведь не хочешь сказать, что