Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

Чувствует их и на своем соленом теле. Потом снова слышится голос, который вернулся издалека, — испуганный сухой голос, утративший естественный цвет. «— Довольно, Сверре, — я не хотел бы утратить разум; — я уже близок к этому. —

Я знаю тебя слишком мало —» Сверре понимает, что другой прикоснулся к незримой решетке, воздвигнутой между ними. Решетку надо будет убрать. Но этот час для такого не предназначен. «Я надежный», — говорит он; слепо прижимается к другому, несколько секунд лежит тихо, чувствуя чужие губы на своей груди, потом быстро поднимается, бежит, с высоты утеса мысленно прикидывает глубину воды, прыгает вниз, ныряет, между камнями выбирается на берег. За считаные минуты одевается. «Что ж, пойдем к лагерю рыбаков, — говорит Чужак. — Ты, наверно, проголодался». Пройдя несколько километров, они добираются до удобной дороги, которая ведет к гавани Трэслёфа.

В тот день Гемма впервые услышала о Чужаке. Доброхоты сообщили ей, что Сверре и этот человек стали неразлучной парой. Ее спросили, родственник ли он или друг семьи. О корабле она тоже узнала. Гемма долго молчала, прежде чем отважилась — посредством ответа — дать отпор таким новостям. Дело, значит, обстоит так: три мальчика, ее старшие сыновья, стали юношами, выросли — выросли — выросли настолько, что природа […] наколдовала каждому из них по «темному облачку жестких волос». Пришла пора нежных или грубых прикосновений. Что знает она об этой поре, если речь идет о мужской части времени? — Она давно, с самого начала, решила, что не будет ни плохой, ни неопытной матерью — что не станет проповедовать аскетизм — отравляя молодые пылкие чувства — неизбежные в нашем тварном мире, хотя они, пожалуй, могли бы быть более чистыми — не греховными. Она напомнила себе о данных статистики, согласно которым больше половины мальчиков-подростков ищут интимных отношений с партнерами старшего возраста или вступают в такие отношения случайно. Она здесь ради защиты Сверре, ради его защиты — должна безоговорочно его защищать — и ничего больше — стоять за него горой, что бы он ни натворил. — Быть хорошей матерью — вот в чем ее задача; — баба, которая зачинала детей без страха, — вот кто она такая; — зачинала, наслаждаясь крепким мужским членом, — этого она не вправе отрицать — не вправе отрицать свое страстное любовное чувство к мужу — как и реальность того великолепного мощного гимна, который стал основой для формирования этих восхитительных образов, ее сыновей. Она ответила; «Это наш дальний родственник». Освободила Сверре от груза подозрений.

Однако в тот день Сверре не явился домой к обеду. Гемма бы до смерти испугалась, если бы не знала о существовании Чужака. А так она хоть и тревожилась, но не впала в отчаяние. Вечером она осторожными словами призвала Сверре к ответу. Он отделался грубой, совершенно неуместной отповедью: что, дескать, на каникулах он свободен, что он запрещает ей эту убогую слежку за ним, что он убежит из дому, наймется корабельным юнгой; — пусть, дескать, она тоже узнает, что значит парень, который не лыком шит; — он ведь не какой-нибудь малахольный несмышленыш, чтобы держаться за мамину юбку, — он не нуждается в <скучном> отцовском доме, в этой торговле лошадьми, он и без того не умрет с голоду и не зачахнет. На худой конец, подрядится продавать газеты или мыть посуду. Как грума его тоже можно использовать. — Он был вне себя от возбуждения и упрямства, к такому никак не подступишься —, — и даже рот у него противно перекосился.

Гемма молчала. — Только бы не накликать несчастья — спокойно держаться — спокойно; — я не хочу его потерять. — Теперь она вспоминает тот позорный момент. Рот и тело третьего сына — от ее плоти, от плоти Эгиля. Что-то в нем есть и от отцовского прошлого — от неудавшегося самоубийства Эгиля — от семейного обихода его родителей, раскладной двуспальной кровати, быта многодетного бедняка, — в этом мальчике смешались звездная красота и печаль. — Сверре —, — Сверре, —

Наутро он проснулся рано. Он спешит в городской отель. Вверх по лестнице. Он стучится в дверь Чужака. Его впускают. Он сразу укладывается на кушетку, мужчина тем временем одевается. Оба вспоминают, что взрослый накануне разрешил мальчику обращаться к нему доверительно, на «ты». «В конце недели я уеду», — говорит мужчина. «Я так и предполагал», — отвечает Сверре. Голос у него печальный. О покупке и продаже корабля они еще не говорили. Теперь непонятно, дойдет ли дело до предложения, зайдет ли когда-нибудь разговор о цене. Сверре не станет щадить себя, он решительнее, чем когда-либо, готов на всё. Но захочет ли другой расстаться с <прекрасным> кораблем? Лицо Сверре принимает[?] то несносное выражение растерянности или коварной задумчивости, которое, как он знает, он должен скрывать от другого. Это первая ступень на пути к насильственным или безрассудным решениям. Он переворачивается на живот, зарываясь лицом, изменившимся лицом, в подушку. «Я люблю тебя», сумеет ли он такое сказать? Он этого не сумеет. Пусть другой делает с ним, что захочет; но Сверре не словами — не фальшивыми словами, — а своим повсюду полыхающим телом, которое и так уже стало добычей бездонных желаний, — предложит себя. Может, он и этого не сумеет. Чужак стоит рядом с ним и вдруг понимает, что мальчик <беззвучно> плачет. — «Что с тобой?» — Сверре не отвечает. Он поднимает голову, ищет в кармане брюк носовой платок, чтобы утереть слезы. Он не отвечает. Чужак смиряется с тем, что ему не ответят. Он гладит мальчика по волосам.

«Давай умойся! — Я распоряжусь, чтобы нам обоим принесли утренний кофе». Сверре споласкивает лицо. Кельнер приносит кофе. Чужак смотрит в окно. Он тоже внутренне взволнован, судя по тому, что <пустая квадратная> площадь перед отелем не отпечатывается в его мозгу. «Яичница остынет», — говорит Сверре. Мужчина и мальчик садятся к столу. В этот день они опять отправляются на прогулку. Ландшафт, в котором они движутся, им не нравится. Тут нет никаких лесов; — больше того, леса начинаются в другом месте, за Гриметоном и Ролфсторпом. Но они забыли поставить себе какую-то цель и просто неохотно шагают по пыльным дорогам, мимо крестьянских дворов и полей. Несколько утесов вырастают из земли. Но они не повод, чтобы свернуть с дороги. Просто лишенные тайн гранитные купола. Понапрасну растраченный день, слишком жаркий и пыльный. Мужчине и мальчику даже не удается придумывать слова. Однако постепенно у обоих крепнет уверенность, что эту скуку, эту пыль, эту скудость они терпят друг ради друга, что,