Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

только с реальными предметами. — Смогла бы она прочувствовать или вообще заметить этот и все другие тревожные моменты, если бы в монотонность летней игры на пляже, перед стеной крепости, не вторглась некая перемена? — Однажды появился человек, приезжий, который хотел провести в Варштадте две или три летние недели. Никто не знает, и меньше всех знает Гемма, наблюдал ли этот Чужак за ее третьим сыном, когда тот возился с игрушечным кораблем. Возможно, да. Возможно, он употребил несколько дней на то, чтобы понаблюдать за красивым, погруженным в грезы мальчиком. Возможно, он с ним заговорил. Возможно, заметил или почувствовал в нем опустошенность, связанную с созреванием, поворот в сторону мужественности[?], размывающий мальчишеские мозги, — это непривычное, незаслуженное, одурманивающее издевательство над личностью, исходящее от самого процесса ее внутреннего преображения. Возможно, Чужак уловил в мальчике оскудение мышления, угасание определенных моральных представлений и учел все это в своем плане. — Как? Куда ускользает фантазия Геммы? В какие чудовищные дебри? Может ли она допустить, что Сверре — слабоумный? — Она этого не может. Всё в нем противоречит такому толкованию его поступков. Она знает, что он — хитрый, находчивый, решительный, жесткий. Телесное изменение и только оно сделало его упрямым, фривольным, не склонным к приятельским отношениям. — Только это определяет его зримую сущность. Чужак, если он в самом деле выслеживал мальчика, не обнаружил ничего, кроме его прелести — этого прекрасного иносказания о Боге, которое воплощено в любом юном существе. Но выслеживал ли он его? Искал ли добычу для себя? — На сей счет никаких сообщений нет. Однажды он пришел на пляж и спустил на воду роскошный трехмачтовый полнопарусный корабль, со всем необходимым такелажем, — рядом с тем местом, где играл и плавал вслед за своим куттером Сверре. И Сверре воспламенился любовью к богато оснащенному кораблю. Собственный куттер тотчас утратил в его глазах всякую ценность; он едва не забыл вытащить игрушку на берег. Чужак улыбнулся, заметив, что мальчиком овладела эта слепая любовь, делающая его навязчивым, бесстыжим —

Как прежде Гемма, отведя глаза от Асгера, принудила себя подумать о Сверре, так же и теперь она внезапно прервала свои мысли, словно отвернувшись от третьего сына.

[О Николае она вообще не знает, что или кого он любит.]

[Его лицо — серо-восковое, словно залитое снеговым светом.]

— А любовь всегда — одного и того же устройства? — спросил Асгер.

— Я в этом больше не сомневаюсь, — ответила его мать, — я начинаю бояться собственных детей.

— Почему?

— Бытие у нас всех предметно. Наступила новая весна. Вы три брата — три разных предмета. Отличающиеся друг от друга кровяные деревья. — Мы говорим чепуху — нечто недозволенное, — быстро прибавила она.

Оба почти одновременно поднялись, стоя выпили остатки вина в бокалах. Асгер поклонился и, не пробормотав пожелания доброй ночи, вышел.

Гемму это поразило. Она попыталась разобраться, нет ли в таком внезапном уходе чего-то тревожного. Она снова села к столу.

«Я люблю его больше, чем других. Я люблю Асгера больше, чем его братьев. Я должна это сказать вслух. Другие тоже не почувствуют ни малейшей нехватки материнской заботы; но я должна сказать вслух, что люблю его так, как подобает его любить. Он формировался во мне в пору длившегося много недель непрерывного наслаждения. Он стал таким же красивым, каким я видела его в мыслях —»Она испугалась своего громкого голоса. «Но ведь я и других детей без каких-либо опасений, в неописуемом наслаждении… — . Сверре выглядит, будто он ему брат-близнец, — хотя и родился на год позже. — В плане телесного развития он догнал Асгера —» Так она успокаивала себя. Но ее мысли опять кружили вокруг третьего сына, и они не позволяли себя прогнать. Она почти ничего не знала о его отношении к этому Чужаку; но ей казалось, что она всё видит насквозь, что знает всё гораздо определеннее, чем если бы наблюдала в действительности. Она видит его в самой себе, этого как-бы-близнеца, который не отстает[?] от Асгера ни по росту, ни в плане очевидной миловидности. «Они радуют меня, они оба несравненно хорошо удались —»Она смешала их друг с другом. Но потом они снова разделились. Она видит[?], словно сама при этом присутствовала, как Сверре в первый раз стоит перед Чужаком. Ее сын уже подпал под чары точной модели большого парусника. Он хочет завладеть ею — он ею завладеет — он заплатит нужную цену — и он достаточно фриволен, чтобы вести себя так, будто эту цену знает. И вот он стоит[?] там — загорелый, безупречно сложенный, с пустой головой. «Темное облачко жестких волос». Он этого не говорит. Но он немного выгибает[?] вперед тело, искушая — как если бы уже имел соответствующий жизненный опыт. Он не смотрит на другого; он смотрит вовнутрь себя, в холодную ночь своей готовности. Чужак не отваживается понять. Возможно, его симпатия к мальчику пугается столь внезапного решения растранжирить себя. Между ними завязывается разговор. На эту болтовню уходят два или три часа. Наконец, ближе к полудню, Чужак спрашивает мальчика: «Не поможешь мне донести корабль до отеля?» Сверре охотно соглашается. Он достает[?] корабль из воды. Он даже не забывает про собственный куттер. Он одевается. Он несет деревянное чудо на плече. Чужак несет его куттер. В городском отеле они поднимаются по широкой лестнице на верхний этаж. Чужак занимает один из самых дорогих номеров. Сверре бережно ставит корабль на пол. Он украдкой оглядывается по сторонам, чтобы рассмотреть предметы в этом помещении — свидетелей. Он говорит, что ему жарко; он расстегивает рубашку и, как если бы знал, что для другого это имеет значение, сдвигает ее так, чтобы можно было увидеть темный сосок. Будто Чужак не мог совершенно спокойно рассмотреть это его украшение на пляже. Теперь взрослый мужчина опускает куттер на пол рядом с полнопарусным кораблем, распрямляется, начинает расхаживать по комнате. Внезапно он спрашивает — скорее резко, чем дружелюбно: «У тебя есть какое-то определенное намерение?» Сверре ничем не выдает, что в этот миг сердце у него сжалось. «Вы сегодня после полудня придете опять на пляж?» — спрашивает, в свою очередь, он. Чужак медлит с ответом. Сверре теребит рубашку, распахивает ее на груди так, что шире[?] некуда, и смотрит, как бьется его возбужденное сердце. «Да», — коротко отвечает приезжий. Сверре медленно поднимает на него глаза, застегивает рубашку и выходит из комнаты. Дверь за собой он прикрывает не до конца, оставив щель. Потом косо просовывает в эту щель голову, Губы у него дрожат; он поворачивается к приезжему,