Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

— Головные боли иногда случаются, — бросила она как бы невзначай.

— Но моя сейчас совершенно прошла, — сказал он.

— Ты сделал что-то неправильно, — произнесла она медленно. — Ты проявил внимание ко мне. Или для тебя уже ничего не значит возможность побыть вместе с Йоханнесом? — Ты пришел поздно; это, вероятно, доказывает, что вам было трудно расстаться.

И снова Асгер покраснел.

— Я хотел сдержать обещание, — сказал он. — Хотел попросить у тебя, чтобы я и завтра, и в ближайшие дни снова мог оставаться вне дома, и тогда получилось бы, что я поступаю правильно по отношению ко всем.

— Поступать правильно по отношению ко всем —! — повторила она с непривычной резкостью. — Какая непродуманная мысль! — Если бы ты не появился, я бы ждала тебя еще час; потом как-нибудь объяснила бы себе твое отсутствие. Теперь же вышло, что ты несколько часов боролся с Йоханнесом, выясняя, как тебе поступить, и в конце концов принял решение, направленное против твоего сердца.

— У меня была очень сильная головная боль, мама, — сказал Асгер. — Она и приняла решение за меня. Не случись этой напасти, меня бы, возможно, сейчас здесь не было.

— Несколько секунд назад ты заявил, что, дескать, хорошо стараться быть надежным. Это не согласуется с тем, что ты говоришь сейчас.

— Зачем ты загоняешь меня в тупик? Чего ты от меня хочешь, мама? Я все же поступил правильно, насколько я понимаю!

— Насколько ты понимаешь —. Насколько ты это сегодня понимаешь —, — сказала она тихо и спокойно. — Я не хочу загонять тебя в тупик, и еще меньше — тебя упрекать. Я только пытаюсь дать тебе наставление — одно из последних моих материнских наставлений. Возможно, твое поведение сегодня еще было правильным. В последний раз. Завтра, скорее всего, то же решение оказалось бы ложным. Обязательства, которые наваливаются на человека, различаются по степени важности. Правила для нашего поведения в конечном счете устанавливает наше сердце, если оно сильное. Мы выбираем, да, наши переживания — до тех пор, пока верим в свободу. Каждая минута держит для нас наготове много обязательств и шансов. Но мы не можем разделить себя на десять частей. Мы проводим различие между значимыми для нас целями и другими, к которым мы равнодушны. Пока решение о том, что важно и что неважно, принимает наша душа — именно столько времени мы остаемся порядочными людьми.

— Что-то похожее, несколько часов назад, сказал мне Йоханнес — когда пытался уговорить меня остаться с ним.

— Значит, ты… — уже получил необходимое дополнение к твоему воспитанию, — сказала Гемма разочарованно.

— Я понимаю правильность этого учения; но не убежден — что оно применимо во всех случаях — что можно полагаться исключительно на него. Даже Йоханнес не сумел меня в этом убедить. —

— Ты желаешь <твердо придерживаться той точки зрения>, что любовь не должна иметь никаких преимуществ? — спросила Гемма.

— Я не берусь решать это, — ответил он мягко и испуганно.

— Тут и решать нечего, — произнесла она холодно и несколько свысока. — Наш возраст, наше общественное положение — эта надуманная система человеческих отношений — оказывают свое влияние. И все же есть такая пора жизни, когда любовь важнее, чем все договоренности, когда любой человек с широкой душой не боится ни дурной репутации, ни упрека в забвении обязательств. Это те ранние годы, когда любовь кажется щедрой — или даже и вправду такова. Ее дары очень быстро иссякнут. Существуют разочарования, существуют объективные факторы, принуждающие к отречению от себя, существуют несбыточные любовные желания, существует способность к произведению потомства, существует старение. Даже если человек решился следовать[?] зову сердца — вскоре ему начинают встречаться[?] все эти помехи и ограничения его свободы проявлять нежность. И тогда он выбирает для себя такое обязательство или занятие, чтобы страдать[?] как можно меньше. Часто к тому же его спутницей становится нужда — обычная нужда или бедственное состояние души. И самыми щедрыми для него часами будут те, когда он подвергнется искушению еще раз довериться влечению сердца. Но он больше ничему не доверяет. Он больше не уважает себя, потому что теперь слишком хорошо знает свою натуру. Он больше не девственен — он уже не цветок, который именно сейчас раскрывается. Трагично, когда старый мужчина влюбляется в молодую девушку. Для ротозеев он сделается объектом насмешек, если не обуздает себя — и ненароком выдаст свои чувства. А женщина, ставшая матерью, уже не вправе уйти от детей — даже если другой мужчина, став ее новым законным супругом, подарил бы ей невыразимые наслаждения. Для старика остаются проститутки; для женщины, которая родила, — тайное прелюбодеяние, то есть кратковременные прегрешения, в которых она никому не посмеет признаться. —

— Не понимаю этого мрачного вывода, — сказал он. — Если верить твоим объяснениям, именно неполадки бытия являются причиной выполнения обязательств и надежности — верности. Я же, напротив, думаю, что скорее любовь —

— Любовь эгоистична, — перебила она его. — По крайней мере, в изначальном виде: как необработанная отливка чувств. Только многократное амальгамирование — то сопротивление, которое она встречает, — придает ей достойную восхищения гибкость. Я не отрицаю, что она тоже участвует в распространении общественных добродетелей. Ты меня неправильно понял, не осознал, что мною завладело новое знание: мы, люди, представляем собой удивительный вид животных: мы цветем, как растения. Мы всегда — часть какой-то одной весны, одного лета. Что мы относимся к числу однолетников — это обычно, во вред нам, затушевывается. А нам бы не следовало стыдиться, что мы — такая вот малость благословенной и бренной плоти.

Мать и сын теперь замолчали, так как их беседа закольцевалась. Оба были недовольны собой, ибо их признания застряли на полпути, где-то на подступах к сильно укрепленным человеческим царствам. Они выпили за здоровье друг друга. Первым заговорил Асгер:

— Прописные истины — поговорки — общие места — все эти руководства к познанию, выведенные из действительности, меня не убеждают. Во мне всегда сохраняется внушительный остаток — остаток несогласия. Йоханнес с его тезисом, теперь повторенным тобою, — о ранних не очень важных намерениях, которые позже в порыве страсти или из-за какого-то искушения затаптываются ногами, — мало чего достиг. Но я сразу размяк и сделался податливым, как только он пообещал, что на протяжении целой ночи будет вести безбрежные речи, рассказывать удивительные вещи, делиться со мной сокровеннейшими мыслями, благодаря чему я узнаю его так хорошо, как если бы