Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

сказать какому-то человеку — какому-то человеку хотел бы сказать — что сам я всего лишь раб — раб своего происхождения и своих врожденных качеств — что я скоро — очень скоро — стану каким-нибудь служащим, как и мой отец, как все отцы-одним из встроенных в общий порядок — тем, кто интересуется девушками — кто сам по себе мало что значит — кто начнет ценить себя лишь тогда, когда ничто уже не сможет выбить его из привычной колеи — никакое страстное чувство. — Сказать, сказать — что, дескать, вот этот хотел бы умереть, прежде чем дело дойдет до такого. Но, с другой стороны, он меньше всего хотел бы умереть, прежде чем дело дойдет до такого. Дескать, вот этот хотел бы быть другим, чем он есть и ничего другого не хочет так сильно, как быть самим собой. Сказать, сказать — то, чего он никогда не скажет. — Даже в эту избранную ночь не сказал бы, даже будь эта ночь в самом деле избранной ——

_________________________________________________________________

Асгер поплелся прочь. Он если и думал еще, то лишь на краю данного ему разума; объекты его внутренних устремлений казались разреженными, поблекшими; достоверность собственного бытия подтверждалась только глухими, эхом отдающимися в черепе ударами боли. Ему приходилось идти медленно, чтобы не полностью выпустить эту боль из-под контроля. «Пока я шагаю осторожно, я еще могу мериться с ней силами, могу делить с ней господство над собою самим. Я должен, вопреки всему, сохранить способность хоть немного грезить, неважно о чем, — я должен в этом сером тумане болевого приступа уметь представить себе Йоханнеса. — » Он сформулировал такое желание.

Остановившись и издав слабый сгон. Потом пошел дальше, ничем не занимая свой ум; разве что тем, что он переносит боль, словно исключив ее — как нечто, данное на долгое время, — из ряда собственных переменчивых состояний. Каждый шаг был частью протяженного времени и не… — не засчитывался как нечто отдельное. Под конец Асгер продвигался вперед быстрее, чем отчет о продвижении-вперед в его голове. Он шагал, наполовину одурманенный. — Он уже[?] свернул на дугообразную насыпную дамбу, которая делала этот участок проходимым. Он снова замедлил шаги. Он добрался до середины дамбы. Он заметил сразу две вещи; что наступила полная ночь, глубокая черная ночь, с безлунным небом, звездный блеск которого приглушен легкой дымкой, — и что сам он дышит с трудом. Сдержанное пыхтение, уже знакомое ему, зачерняющее сознание. — Он почувствовал что-то влажное на своей ляжке. Он остановился, прислонившись к одной из защитных тумб дамбы. «Проклятие, — сказал он довольно громко, — еще и это настигло меня сегодня». Однако теперь произошло чудо: ощущение, что он несчастлив, от него отступило. Телесное недомогание, головная боль, располагалось теперь выше — на ширину ладони — над его кожей: все еще запутанное в косматых волосах. А его душевное затруднение — размолвка с Йоханнесом, противоречие между желаниями и поступками, эта несовместимость тоски по дружбе с тем обещанием, которое он прежде дал матери, — стало частью осмысленного плана. Надежность плана была теперь мерцающим путем через время. Он скажет матери добрые слова. Эти добрые слова сделают ее податливой, околдуют. С сердцем, полным нежности, снабженный всякого рода вкусными и питательными продуктами, он завтра снова явится на их стоянку. И ничем не отягощенный, приникнув к другу, в полной мере насладится драгоценным сном вдвоем. Он не только будет слушать удивительные речи; он и сам придумает редкостные слова, потому что теперь сможет открыться, сможет обнаружить свое сердце, свои грезы, объяснить свое поведение, свое сострадание, свою нежность — предъявить все, что его робкая душа до сей поры скрывала в себе, что оставалось невыразимым: этот блок вштампованных друг в друга ощущений. Он знает теперь, что к нему прикасаются и свет, и тьма; что он, томимый жаждой чувственного восприятия, пьет из всех кувшинов братского мира. Он знает даже (и, может быть, это знание впервые ничем не осквернено), что его присутствие приятно Йоханнесу, на радость которому он и был сотворен. Он больше не ощущает стыда, свойственного людям неполноценным, неизбранным.

Теперь он зашагал быстро, освобожденно. Он был счастлив, что скоро окажется дома и сможет, по крайней мере, увидеть голову уже спящего Сверре; счастлив и тем, что стоит под обетованием нового драгоценного дня.

____________________________________________________________________________

Мать встретила его в темной прихожей. Она, казалось, стояла там без движения, ждала его. Он чувствовал, что его первые слова чем-то прикрыты, словно их обволакивает слизь.

— Время уже за полночь, мама. — Это прозвучало как упрек, что она все еще бодрствует.

— Я знала, что ты придешь, — ответила она просто, — и заранее радовалась, что увижу тебя.

— Я запоздал, — сказал он.

— Мы ведь не договаривались о конкретном часе, — ответила она.

Она зажгла свечу; шагнула к нему, помогла снять с плеч рюкзак. Мгновение смотрела на него, как бы смущенно; потом положила ладонь на его темные красивые глаза, словно для того, чтобы приглушить слишком сильно воздействующий на нее взгляд.

— Все в доме спят, — сказала она. — Даже Хальд, хотя он не охотник рано укладываться. Если хочешь, я прямо сейчас приготовлю чашку шоколада. В печи еще остался огонь.

— Нет — спасибо, мама, — это очень мило с твоей стороны. Но как раз сегодня вечером я сварил для Йоханнеса и для себя большую кастрюлю какао. —

— Может, ты тогда не откажешься вместе со мной выпить по бокалу портвейна? — спросила она.

— Конечно, не откажусь, мама —, — ответил он. — Правда, недавно я и портвейна отведал — прямо из бутылки — и довольно-таки поспешно —

Он густо покраснел и тут же устыдился своего румянца.

— так получилось случайно — и это ничего не значит —

Она открыла дверь в гостиную, пошла впереди. Он следовал за ней. Она поставила на стол два больших хрустальных бокала и наполнила их из уже початой бутылки. Оба отхлебнули вина.

— Ты проводил Йоханнеса до его дома? — спросила она.

— Он не пришел со мной в Варберг, — ответил он. — Он сегодня ночует в лагере.

— Вы поссорились? — быстро спросила она.

— Нет, — ответил Асгер, — но он не захотел возвращаться домой. Мол, ночь такая мягкая, в воздухе ни малейшего ветерка —

— Почему же ты не остался с ним? — спросила она.

— Я ведь пообещал тебе, что вернусь, — твердо ответил он.

— Это настоящая причина? — спросила она. — Ты хотел провести ночь с Йоханнесом?

Он какое-то время размышлял, что должен ответить.

— Мне это тяжело далось — расстаться с ним. Я не сумел его уговорить, чтобы