Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

распознал и размякшие черты лица друга. <Он> заметил изменение в выражении этого лица — не вовсе непохожее на то, которое мы, как нам кажется, замечаем, когда рассматриваем гордые ноздри лошади, снизу, и потом переводим взгляд на ее губы. Тогда перед нами навязчиво возникает пластический образ глупости. У верблюда губы красивее. Асгер не подумал, что бывают более красивые люди, чем Йоханнес; не знал он и того, что сам он привлекательнее, чем его друг; но ему пришло в голову, что спящий и бодрствующий отделены друг от друга. Поэтому он попытался тоже проникнуть в область сна — чтобы по ту сторону сознательности увидеть, как неотчетливое преображается в сновидческую роскошь отчетливости. Поскольку он бодрствовал уже много часов, переход через эту границу ему удался. Продолжая спать, он изменил позу. Продолжая спать, оказался в объятиях Йоханнеса. Сон его был неглубоким; он ни на мгновение не забывал полностью о том, что соприкасается с теплом друга. Только когда утро превратилось в ярко освещенный день, он провалился в свинцовый сон — изможденный своим счастьем, неотчетливостью переживаемой радости. Он даже не заметил, что Йоханнес, спавший рядом, уже поднялся и оставил его одного. Задумчиво, с лицом, полным ответственности, худой светловолосый мальчик соорудил маленький костер, принялся готовить завтрак.

«Это всё глупости, — тихо сказал он огню, — но ведь оно и не повредит никому». Только себе <признался> он в том, что именно подразумевают его слова.

Когда он решил, что приготовления к утренней трапезе продвинулись уже достаточно далеко, он разбудил Асгера. Тот чуть не разрыдался, поняв, что упустил золотой момент пробуждения[?]-вдвоем. Йоханнес проявил великодушие. Он снова залез под одеяло, и Асгер собрал урожай огорченности, которую не сумел спрятать, — возможность для многих объятий. Наконец его другу показалось, что он уже в достаточной мере проявил свою готовность идти навстречу. Он вскочил на ноги, сбросил с себя пижаму и остался — на весь предстоящий день — облаченным лишь в собственную кожу. Асгер позавтракал лежа, как древний римлянин.

Этот день подошел к концу. Состояние обоих друзей, после того как они легли спать, едва ли отличалось от того, что обнаружилось прошлой ночью. Сон Асгера оставался неглубоким; у Йоханнеса же он был подобен утреннему сну подмастерья из пекарни, только что отстоявшего ночную смену.

Когда они в третий раз улеглись спать рядом — и Йоханнес уснул, — Асгер почувствовал, как его голова вдруг стала пурпурной. Недоступный ни для чьих взглядов, он стыдился за себя перед самим собой. Им овладело мужское возбуждение. Не привязанное ни к чему. Никакая вводящая в соблазн мысль не выманивала это возбуждение наружу. Оно появилось внезапно. И не желало идти на спад. Сердце Асгера наполнилось ужасом. Он был здоров и достаточно хорошо осведомлен, чтобы без страха принять как данность: что для него наступила определенная возрастная пора и что он — один из тех, кто, не будучи калекой, составляет одно целое с требованием, исходящим от дико цветущих лугов. Но его разум внушал ему уверенность, что он не сможет разделить эти темные стоны, этот желтый приманивающий зов цветов — с Йоханнесом. Потому что нежность, свойственная ему самому, нетребовательна. Все, доставлявшее ему радость — то счастье, <которое> он уже испытал и испытывал теперь, — было сродни ощущению, которое передается рукам, гладящим мягкую звериную шерсть. Он впервые задумался об этом совсем недавно: «Я иногда целую лошадей». Разница в том, что губы Йоханнеса несравненно ценнее для него; что Йоханнес — не лошадь, а человек, вынырнувший из колодца равенства, даже братства, существующего с незапамятных пор родства всех людей;— что Асгер совсем потерял себя в этом чувстве к любимейшему ближнему. (Он вновь и вновь находил соблазнительным такое сравнение с уже старыми, привычными представлениями.) И теперь он ускользнул: не будучи виновным, был загнан в одиночество. Да, он отодвинулся, в пространственном смысле, от Йоханнеса: потому что его стремление к знакомой радости — к близости и соприкосновению с другом — исчезло, столкнувшись с новым порывом, подобным голоду. У него при этом не возникло никакого нового, пусть даже очень неясного, требования к счастью. Он почувствовал […] отчаяние. Он распознавал единственно только необоримый злой рок — что у него что-то отняли. Пурпурная краска быстро исчезла с его лица; темнота, глубокий сон друга — по всей видимости непробудный — стерли ее. Бодрствующий лежал неподвижно, рассматривая свою душу, свои мысли, биение своего пульса, гранит своей обособившейся плоти. Он ждал, что этот приступ пройдет — беспричинно, как и начался. Он держал глаза открытыми, руки скрестил над головой. Он клялся себе: «Я не шелохнусь, пока это не пройдет». Через час или через два часа глаза его наполнились слезами. Но к своим окаменевшим чреслам он по-прежнему не смел прикоснуться. Он видел, как небесные звезды расплываются во влаге его глаз. Он думал об этих звездах, о нескончаемом пустом пространстве, в котором они, согласно легенде, плавают, — об алмазном троне гравитации, на котором восседает Дух гармонического порядка, — о горе под этим троном — зиккурате, украшенном символами зодиакального круга — образами близнецов Кастора и Поллукса, Космы и Дамиана[?], Асгера и Йоханнеса. Украшенном, среди прочего, образами Асгера и Йоханнеса. — Окаменение его плоти, казалось, только усиливалось. Оно усугублялось[?] теперь тягостным болезненным ощущением, провоцирующим на то, чтобы он шевельнулся, нарушил клятву. Но Асгер насмехался над этим новым искусителем. «От Йоханнеса я отделен. Я сейчас один. Я знаю это. Он заколочен в гроб своего сна, я же — кусок дерева, охлажденный воздухом ночи и согретый догадкой о будущем огне, который его пожрет. Что мне с того тепла, что источается кожей[?] друга?» Он задумался, не встать ли ему, чтобы тихо ускользнуть отсюда и поплавать в море. Но он боялся, что Йоханнес, проснувшись, обнаружит его отсутствие, испугается и начнет бушевать. Поэтому он решил, вторично за эту ночь, что посредством терпения и окоченелой неподвижности мало-помалу перехитрит врага своего счастья — себя самого. Он окончательно убедился, что не может заснуть — и что, значит, у него достаточно времени для осуществления такого плана. Он позволил себе изменить положение рук. Он вытянул их вдоль тела, прижав ладони к земле. «Теперь я буду ждать. Что может быть проще. Моему ожиданию никто не помешает».

По прошествии какого-то времени его охватила дрожь. Он чувствовал на <себе> последствия несвободно выбранной позы — начинающиеся судороги в мышцах и сухожилиях. Теперь он был занят исключительно тем, что снимал напряжение — в одной части тела за другой, как бы