Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

посылая туда свою волю. Это помогало убивать время. Тягостное окаменение, казалось, достигло той стадии, когда уже не зависело от переключающего механизма фибрилл. «Я познакомился с безумным соперником, таящимся внутри меня самого, — думал он. — Теперь[?] я понял, почему бедолага, вздернутый на виселицу, далеко не всем свидетелям казни кажется несомненно умершим. Когда я прежде читал об этом, я не мог в такое поверить».

Он видел, что начинает светать. Он видел, как небо целиком наполнилось светом. Он шевельнул руками и ногами, чувствуя в них боль. «Йоханнес не заметил, что я не спал всю ночь», — успел он еще подумать. Потом перевернулся на бок и заснул.

Мерцательный лик Природы, облаченной в пеструю мантию из боли и наслаждения[?], мало-помалу отворачивается от тех, кто упорствует в аскезе; однако едва пробудившимся к жизни она дарит искристый подарок — безымянное тоскование: юные, склонные к творчеству умы отличаются целомудрием.

Йоханнес рассматривал своего друта Асгера: чудо погруженной в сон головы; персиковый пушок, добирающийся до самых век; кожу лба, натянутую над непостижимой костяной пещерой; бурый спутанный мох волос, который никогда не станет прореженным, поскольку душа эта купалась и в мужских, и в женских гормонах. Он рассматривает его как возлюбленного. С невыразимым вожделением. Его дух превращает Спящего в товарища, к чьим качествам относится не только привлекательность, но и способность дарить блаженство. Он, можно сказать, носом чует эту обособившуюся плоть, поражение которой — лишь кажимость. Однако юная безупречная форма головы — и шеи, столь осмысленно построенной из сухожилий и мышц, загорелая кожа которой кажется запыленной или загрязненной, — принуждает его согнуть спину. Он склоняет лицо до земли. Он что-то думает, что-то чувствует. Может, эта сила самопогружения, развертывающаяся в нем, отвратительна; может, напротив, вечным творцам форм как раз нравится такая бессмысленная игра с неосвобожденными чувствами. Как бы то ни было, он надолго застывает в позе молящегося. И даже соединяет ладони. Когда он поднимается, он кажется человеком на что-то решившимся. Лицо у него ясное, взгляд устремлен вдаль. Он будит Асгера, притягивает к себе, гладит его размягченное лицо и лохматые волосы и произносит с запинкой, слегка смущаясь: «Дорогой —»Потом вдруг щиплет за руку так сильно, что Асгер вскрикивает.

Позже — они уже позавтракали и искупались — Йоханнес, криво усмехнувшись, говорит: «Был бы ты девчонкой, я бы тебя сегодня утром точно обрюхатил».

Асгер в ответ только улыбается. Он знает, что это — очень искаженный, грубый перевод на язык слов какого-то сложно-разветвленного чувства. Действительно, Йоханнес лжет и искажает правду, хотя сам не понимает этого. Он не желал для себя никакой девчонки и не имел намерения ее оплодотворить: он лишь почувствовал свою любовь, которая способна на все — и тем не менее боится любимого, пытается убежать от него. Значит, они оба просто посмеялись; каждый — на свойственный ему лад. Значит, и этот день получил опознавательное словцо, которым позже его можно будет окликнуть: когда такое станет желательным. Когда память будет на ощупь искать дорогу именно к этой поре жизни.

Ближе к вечеру, когда Асгер начал собирать вещи, готовясь к прощанию с лощиной, настроение Йоханнеса изменилось. Холодным […] предубеждением, своенравием веяло теперь от всех его слов. На душе у Асгера стало тревожно, его возня с пожитками все более замед лялась. Йоханнес же, казалось, совсем[?] не торопился уходить. Он снова и снова взбирался на обрамляющие лощину утесы и вглядывался в даль.

— Ты разве не хочешь одеться, Йоханнес? — спросил Асгер Нехотящего, когда тот с укоризненным видом стоял возле шалаша. — Воздух становится прохладным.

— Почему, собственно, тебя сегодня потянуло в домашнюю кровать? — спросил, в свою очередь, Йоханнес. — Может, эта постель, здесь, для тебя недостаточно мягка? Или тебе не нравится мое общество?

— Но Йоханнес — что ты говоришь? — Это ведь дело решенное. Еще за ужином мы договорились, что займемся сборами не слишком поздно. — Я обещал матери, что сегодня приду домой; она меня ждет. И твоя мать тоже ждет тебя.

Слова Асгера прозвучали как-то неубедительно. Сердце его начало сильно колотиться.

— Я передумал, — резко сказал Йоханнес. — Я этой ночью останусь здесь. Воздух совсем неподвижен и полон ароматов. Такие часы редки. Не понимаю, что гонит тебя прочь. —

— Меня ничто не гонит прочь, Йоханнес, — пойми же, что я охотно, очень охотно провел бы эту ночь вместе с тобой — эту ночь — и много ночей с тобой — поблизости от тебя —

— Тогда я не понимаю, почему ты увязываешь свое барахло и зачем втиснул себя в этот клифт, — запальчиво возразил Йоханнес.

— Мы же так решили[?], Йоханнес, — ты не можешь этого отрицать. Я твердо пообещал матери, что сегодня вернусь. Завтра мы снова придем сюда. Завтра мы будем спать в этом шалаше. Мы потеряем только одну эту-что не так уж важно. Человек должен отвечать за свои слова. —

— Кому какое дело, будем ли мы приятно-послушными? Мы уже давно перестали быть милыми детьми.

— Это просто отговорка, Йоханнес. — Мы уже отчасти самостоятельные. И мы, конечно, не «милые» — если оценивать нас по всей строгости. Но все же мы не полностью отделились от других людей — от наших семей. И данное нами слово в такой же мере хорошее, как если бы нам было по двадцать пять[?] или тридцать лет. Возможно, даже немного лучше. Я бы хотел, когда стану старше, всецда держать слово — насколько это зависит от меня — и выполнять то, что пообещал. Не понимаю, почему именно теперь — в этом возрасте — я должен отступить от правила, которое кажется мне полезным — и нацеленным на общее благо. —

— Ты, очевидно, не желаешь понять, что существуют обязательства высшего и низшего порядка — что человек должен уметь подчинять менее важные из них подлинным своим интересам. Только для дураков все обещания, данные другим людям, одинаково важны.

— Я понимаю правильность твоей точки зрения, — сказал Асгер. — Мы наверняка не избежим того, что придется нарушать свое слово или что наши более поздние взгляды вступят в противоречие с прежними. Нас определенно однажды — и потом еще много раз — захлестнут наши желания, какое-то внутреннее требование — связанное с состраданием или с жаждой удовольствий — с леностью или с воодушевлением. — Мы действительно постоянно сталкиваемся с искушением отступить от уже сформировавшегося намерения, потому что сама действительность нестабильна — и один час не похож на другой. Ничто не повторяется дважды. Я понимаю это, Йоханнес. Мне и самому кажется чуть ли не глупостью, что против