Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

вразрез с переполняющей его нежностью. Он чувствовал еще и легкую головную боль, распад даже самых простых чувств и представлений. Ощущение, что он несчастлив, завладело его телом. Его тоскование, его теперешнее намерение, его ощущение зависимости, его стремление выполнить взятое на себя обязательство, его поступки — все казалось очень запутанным и не соединялось одно с другим. Под конец он ждал только нового искристого — чудесно-язвительного — словоизвержения своего друга, чтобы тогда уже окончательно сдаться, упасть на землю, прижаться к ней головой, заплакать. Выплакать из себя всё, подползти к Йоханнесу, обнимать и целовать ему ноги, полностью опустошить себя всхлипываниями, скулить, пока не останется только улыбка — убогая, простейшая улыбка беззащитности, отягощенности, переживания счастья, неотделимого от ощущения своей вины.

Йоханнес снова заговорил. Но теперь его голос был ломким, повседневным, с высоким, почти визгливым тембром, который Асгеру прежде порой казался невыносимым.

— Ты хочешь домой. Что ж. Не стану тебе мешать. Я остаюсь здесь. Это, кроме меня, никого не касается. Для меня остается один выход — напиться. Человек всегда, так или иначе, находит общий язык с собой. Это не худший вариант — вместе со звездами пить за здоровье доброго боженьки. Я в самом деле думаю, что мы оба разыгрывали друг перед другом драматичные сцены из-за того, что ты мне кажешься приятным в качестве грелки, я же тебе в качестве грелки приятным не показался. Подумаешь, будто тут есть о чем спорить! Вино тоже неплохо согревает, и оно — сговорчивей.

Он достал бутылку портвейна, вытащил уже освобожденную пробку, отхлебнул несколько глотков. Затем протянул бутылку Асгеру. Тот, будто одурманенный, тоже[?| отпил несколько глотков.

— Когда отношения между людьми портятся, следует применить колдовство, — объяснил Йоханнес. — Я тут поколдовал. И наколдовал для тебя и себя хорошее настроение. — Он казался умиротворенным.

Асгер понадеялся — и надеялся еще минуты две или три, — что алкоголь опрокинет уже принятые решения: либо решение Йоханнеса — остаться здесь одному либо его собственное — отправиться в одиночестве домой. Но такой способностью вино, похоже, не обладало. Асгер лишь почувствовал нарастание головной боли. Она постепенно усилилась до такой степени, что к горлу подступила тошнота. Он еще надеялся, что сумеет ее перехитрить. Она принуждала его к молчанию. Потом потребность уйти стала неодолимой — хотелось остаться в одиночестве, чтобы иметь право застонать. Он поднял рюкзак, отвернулся. Он увидел, что небо и земля вокруг него растушеваны серочерным. Он задумался, должен ли на прощание обнять и поцеловать Йоханнеса. Он обнял и поцеловал его. И получил взамен долгий глубокий поцелуй прощения, вновь вспыхнувшей любви Йоханнеса; но из-за боли в мозгу не смог этим насладиться. Он едва ли почувствовал (или воспринял это как случайность), что Йоханнес дерзко вдвинул колено между его ляжками.

— У меня ужасная головная боль, — сказал он.

— Это отговорка? — спросил Йоханнес, отрезвевший или смертельно-печальный.

— Если и отговорка, то отговорка кого-то другого, Третьего. — Я бы хотел — если бы чувствовал себя достаточно бодрым — остаться здесь. Но меня сегодня сделали ничего-не-стоящим. Я сегодня ни на что не гожусь.—

Он — в темном свинце начинающейся ночи — стал по откосу выбираться из лощины, споткнулся. Йоханнес какое-то время смотрел ему вслед. Потом еще раз поднес бутылку к губам, отпил несколько глотков. Как если бы не было ничего такого, что сегодня не удалось ему или ускользнуло от него, как если бы <его> не задело крылом самое мощное тоскование его юности, он привел в порядок свое спальное место, натянул на себя пижаму, лег. Однако, как он и предсказывал, в эту ночь он едва ли спал. Он немного поплакал. Немного попрокли-нал себя. Он обдумал свою телесность, свою экзистенцию — полностью. до конца. Решил, что это — не нечто завершенное, не нечто, поддающееся завершению, а только одна станция, один переход на пути от родителей к внукам. Даже тысячелетия ничего в этом не изменили бы. Вероятно, все мысли и все события уже случались однажды, нет, даже много раз — с ним или с другим, пребывающим в нем. Он просто вспоминал незыблемые несовершенства общего характера, <обобщесгвленные> посредством такой особой чеканки. Подозревал, что Асгер не находит его красивым. Да и можно ли оценить что-то как красивое, если оно по природе своей не может быть таковым?

Он погрузился в мысли о том, на чем же тогда основывается их дружба, достаточно четко между ними обговоренная. Чем больше поводов для нее он находил, тем менее значимыми они казались. Этот порыв — что он втюрился в косматые волосы Асгера, в его сумрачное лицо, в колено, в подвижные руки, в гладкую коричневатую безволосую кожу, — эта совокупность не поддающихся определению факторов еще в первобытные времена собиралась, так же беспланово и бесполезно, в одно целое. Она еще никогда не дала ощутимого результата. Ни одна душа ею не насытилась. На этот раз тоже никто ею не насытится и никакого выигрыша не получит. Да и в ближайшую тысячу лет никто такого рода порывом в полной мере не насладится. Никто еще не запускал зубы в плоть ближнего. А девушкой Асгер никогда не станет. Все это в целом — пустое расточительство, окольный путь, ошибочный путь к более горьким жизненным удовольствиям. Попытка, которая ни к чему не ведет. Просто чтобы убить время. Потому что человек, прежде чем станет старым, поначалу бывает молодым. Потому что такая система, как человеческий организм, оказывается — вместо того чтобы быть единой и простой — расщепленной, спутанной, неотчетливой, доставляющей мучения. Потому что по ту сторону лица, на дне глаз, течет мутный поток расслабляющих эндокринных соков. Потому что рассуждающий дух перемешан со шлаками выделений. Потому что разум плоти неразрывно связан с неразумностью принимавшей гормональные ванны души. Потому что должно быть то, что есть.

Потому что жизнь всегда должна оставаться неподотчетной. Потому что завтра все должно быть другим, чем сегодня. Потому что тот, кто скучает, нуждается в развлечениях. Потому что эта игра хочет, чтобы в нее играли. Потому что существуют весна, и лето, и распыляющие пыльцу сосновые леса. Потому что существую я. Потому что я не был уничтожен, отброшен в сторону — и, значит, должен получить свою долю забот и тоскований. Потому что теперь появился он, этот кусок плоти, не мною сотворенный. Потому что я не верю в спасение. Потому что я должен иметь хотя бы одного друга — хотя бы кого-то одного, кто уважает меня, терпит мое присутствие. — потому что я хотел бы сказать,