Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

неверность. Его вины тут нет. Ибо когда любовь двух людей друг к другу бывала равноценной? И кто решился бы потребовать от Йоханнеса, еще только формирующегося и имеющего сестру, годом младше, с которой они иногда поддразнивали друг друга, — потребовать такой же строгой аскезы дружбы, как та, которую наложил на себя Асгер и <которую он> нес с такой радостью? — У Йоханнеса возникали разные желания, пусть даже сейчас — именно потому, что им вдвоем было так уютно, — не приходившие ему на ум. Но возражать ему тоже не хотелось, и еще меньше — настаивать на своем возражении, потому что такого рода испытаниям духа он <предпочитал> просто приятное. Так что он ответил уклончиво:

— Найдутся, вероятно, места красивее нашего. Но даже безотносительно к этому здесь многое нуждается в улучшении. Среди двух миллиардов человек мы, пожалуй, не самые избранные. В любом случае, есть еще и дворцы со всякого рода усладами, о которых мы даже не догадываемся.

— Так ты мечтаешь-неужели ты хотел бы уехать отсюда — куда-то далеко? — быстро спросил Асгер.

— Я порой воображаю себе разные вещи. Наверняка и с тобой такое случается. Это не всерьез, — сказал Йоханнес.

— Я не хочу никакого дворца, — упрямо возразил Асгер.

— Это только слово, чтобы обозначить богатство, неограниченные возможности в плане полезного и приятного. Я, собственно, думал об Индии, о роскошных статуях в тамошних храмах и о пагодах, которые можно увидеть на картинках[?]. Мы — ты и я — мы ведь пока несвободны — мы живем за счет родителей, — объяснил Й<оханнес>.

— Здесь, в нашей лощине, мы свободны — очень свободны —, — сказал Асгер. — Почему же — почему ты хочешь для себя богатства?

— Я хочу для себя независимости —

— Почему бы тебе не остаться здесь? Почему тебе хочется в большой мир? Почему тебе недостаточно этого Сейчас?

— А ты разве вполне удовлетворен? — и полностью лишен желаний?

— Когда ты здесь — как был здесь еще минуту назад — тогда я счастлив. И у меня нет желаний. Разве что я хотел бы, чтобы время остановилось.

— Нам здесь очень хорошо, — согласился теперь Йоханнес.

Разговор зашел дальше, чем было полезно для разумного намерения — доставлять и получать удовольствие. Йоханнес теперь был готов, так сказать, способствовать их совместному счастью и наслаждению, чтобы рассеялся неприятный осадок, оставшийся после его мысленного путешествия в Индию. Он видел теперь, что глаза Асгера полны слез. Его это опечалило и тронуло, и он удвоил усилия, направленные на возвращение мира. Он поцеловал Асгера. Потом потянулся, привлек друга к себе, прижался животом к его крупу и сказал умиротворяюще:

— Теперь мы исправим свою глупость сговорчивостью. Я налагаю на тебя и на себя целых полчаса молчания. Ни слова не будет произнесено. Ни единого —

Асгер с благодарностью принял такое предложение, придвинулся к другу как можно ближе и глубоко погрузился в это море счастья. Он соскальзывал вниз все глубже и глубже, пока не заснул.

Проснулся он оттого, что Йоханнес заговорил. Значит, те полчаса, наверное, кончились. Это был вопрос:

— Какую профессию ты хочешь выбрать?

— Ох, — ответил Асгер, собственноручно убеждаясь, что Йоханнес, во всем своем великолепии, еще лежит рядом с ним, — ох — я вообще не хочу никем становиться. Я […] не особенно гожусь для полезных дел.

— Но ведь голова у тебя вполне <пригодная>,— возразил Йоханнес.

— Моя голова, пожалуй, не хуже, чем у других; но мне не хватает уверенности.

— Уверенности в чем?

— Что это необходимо. Что я должен на что-то решиться. Я, к примеру, нахожу отвратительным, что все, кто научился зарабатывать деньги, считают себя такими важными шишками.

— Ты, Асгер, иногда кажешься мне не совсем нормальным. Человек ведь должен зарабатывать деньги. Без денег не проживешь. Кто не работает, тот не ест.

— Эта одна из наихудших сентенций, какие только могут быть, — сказал Асгер. — Она противоречит природе. Поскольку стремление удовлетворить голод — это инстинкт, а работа — цивилизация. Бедность и работа напрямую не соотносятся. Кто занимается торговлей, обеспечивает себе преимущества, которых сельский работник не имеет.

— И что бы ты предложил, чтобы усовершенствовать мир?

— Я ничего не предлагаю. Предоставляю это другим. Я только говорю, что в работе ничего хорошего нет, поскольку сама наша цивилизация нехороша.

— И как же ты собираешься сводить концы с концами? Ты ведь наверняка имеешь намерение — даже когда тебя отпустят на свободу — так или иначе влачить свою жизнь?

— Это решится само собой. Думаю, мое внешнее существование предопределено. Николай должен, более или менее надолго, поступить в стокгольмскую Королевскую академию. Об этом у нас время от времени идут разговоры. Он совершенно одержим своей игрой на рояле. У матери уже ум за разум заходит из-за <непрерывного> грохота. Она завесила двери и стены одеялами и коврами, чтобы приглушить звук. Недавно продолжительность этих упражнений — так распорядился отец — была ограничена шестью часами в день. Николай, значит, станет музыкантом. А место лошадиного барышника, значит, смогу занять я. <Я> — второй по старшинству сын. Однажды я начну помогать отцу в его делах. И мало-помалу из этого получится профессия. Против торговли лошадьми мне нечего возразить. Лошади — замечательные животные.

— Ты выразился замысловато; но все же можно понять, что ты намерен идти по стопам отца.

— Так ли уж много нужно, чтобы иметь хлеб на каждый день, и что-то еще к хлебу, и крышу над головой?

— Почему ты прикидываешься дурачком? — Ты ведь знаешь, что бытие, общественный порядок, предъявляет требования каждому. С незапамятных пор. Если хочешь каких-то удовольствий, ты должен за них платить. Никто ничего не получает в подарок. А если и получает, это всегда лишь обманка.

— Думаешь ли ты, Йоханнес, — что — что — эта радость — это счастье, когда мы лежим здесь рядом, в этом шалаше, и разговариваем друг с другом, и, голые, укрываемся одним одеялом — и любуемся дождем — после того как стали друзьями навечно — что и это тоже всего лишь сделка, за которую так или иначе нам предъявят — или мы друг другу предъявим — счет? — Или, может быть, ты находишь, что человеческое общество тоже участвует в этом, на правах уличного торговца?

Йоханнес ошеломленно взглянул на Асгера. Он почувствовал недовольство. Этот вопрос был обременен злой судьбой, был подстрекательством. Ибо не допускал никакого трезвого ответа. И все-таки Йоханнес, чтобы не отрекаться уж совсем от своей теории сделок, решился было ответить: «Ты нравишься мне, я нравлюсь тебе». Но он внезапно засомневался, действительно ли дело обстоит так и