Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

Особенно этим отличался Йоханнес, которому нравилось называть их трапезы всеми, какие он знал, синонимами слова «жратва» — и описывать путь потребляемой ими здоровой пищи вплоть до глубинных извивов кишечника. Для обозначения периодических отлучек в кусты у него тоже имелось в запасе несколько непечатных выражений. Но такое грубиянство, или выставляемая напоказ «крутость», было лишь маскировкой их стыдливости, их целомудрия. Оба уже успели испытать ужасную, мучительную внезапность реакций своего мужского естества, оба уже были — но лишь как грезящие — подвластны соответствующему инстинкту; однако их сознание <…> чистым, и их любовь друг к другу была не чем иным, как нежностью. Йоханнес тоже, хотя и колебался в своем суждении, превозносил Асгера до небес. Руки Йоханнеса тоже преисполнялись радостью, дотрагиваясь до тела друга. Так что и Йоханнес смазывал маслом смуглого приятеля, <разминал> ему мышцы, старался как бы невзначай его ущипнуть и облекал свое восхищение этим юным человеческим чудом в слова: «Ты такой классный, Асгер».

Когда высказывалась подобная похвала, могло получиться так, что потом эти двое растягивались на песке, рядом, один подсовывал руку под шею другого — и они просто молчали. Молчание было огромным удовольствием, потому что их взаимная близость становилась тогда особенно отчетливой, необоримо-прекрасной и несравненно-занятной. Оба могли грезить часами, исполненные уверенности, что они теперь вместе и что их счастье не знает себе равных. Страстность Асгера время от времени заставляла его очнуться от этой — похожей на сон — совместности, и тогда он с непредусмотрительной прямотой формулировал свои ощущения:

«Я люблю тебя, Йоханнес, вот в чем правда».

Иоханнес не хотел занять однозначную позицию по отношению к столь неприкрытым признаниям. «Это уже кое-что», — неуклюже отвечал он; одновременно одобряя услышанное, чувствуя себя польщенным и стараясь выражаться расплывчато.

______________________________________________________________

После того как истекли четырнадцать дней — прожитых во взаимном согласии, с купаниями и нежностями на жарком песке, — Асгер вдруг обнаружил, когда умащал любимого друга, что тот, несмотря на свою светлокожесть, прелестнейше загорел; ибо та часть в середине тела, которая постоянно была скрыта плавками, оказалась, когда при умащении их пришлось сдвинуть, — белой или даже бело-голубой. Это простое эстетическое впечатление надоумило Асгера сказать; «Было бы лучше, если бы мы освободились от плавок —»

Он тотчас пожалел о своих словах — во всяком случае, густо покраснел, поскольку […] в ту же секунду, вздрогнув, осознал, что чувствует стыд и вынужден противиться смущающим импульсам.

— Давай так и сделаем, — ответил Йоханнес, особо не задумываясь.

Но он немножко помедлил с выполнением этого намерения. Через какое-то время он все же опустился на колени и сбросил свою набедренную повязку. Асгер испуганно отвернулся, колени у него дрожали. Он отошел на несколько шагов и разделся, повернувшись спиной к Йоханнесу, наполовину спрятанный кустарником. Когда он снова — скорее медля, чем торопясь, — повернулся к другу, все его тело, казалось, пылало от стыда. Йоханнес тоже опустил взгляд. Когда же их глаза встретились, они увидели друг друга впервые. Их взаимное замешательство быстро прошло, поскольку они друг другу понравились. Каждый нашел, что промежность другого украшена красивым цветком. Они опять растянулись рядом на песке, но вскоре вскочили на ноги, сбежали вниз к морю, нырнули в волны, поплыли. Только после того, как драгоценная морская влага приласкала их, успокоив и освежив им сердца, они принялись рассматривать друг друга неторопливее и с непорочным восхищением. Оба находились в том возрасте, когда ничто в них еще не было роскошным, за исключением полушарий ягодиц. Не признаваясь, что им нравятся красиво-округлые формы, они умастили друг другу и эту часть тела, которой столь долго пренебрегали. Йоханнес попутно употребил одно из самых грубых своих словечек; однако Асгер этому воспротивился — не потому, что слово относилось лично к нему, но потому, что оно подразумевало телесный облик всех вообще людей. Он приподнялся на локте и серьезно сказал:

— Мы не должны выражаться по-свински, Йоханнес. Конечно, тут трудно подобрать подходящее слово. А иностранное — хотя мне и такое не приходит на ум — положение не улучшит. Я предлагаю, чтобы мы в таких ситуациях — говорили о наших крупах. — Слово, во всяком случае, неплохое.

— Но мы ведь не лошади, Асгер.

— Лошади или не лошади. А говорить о себе мы должны так же красиво, как про любую лошадь.

— Тебе виднее, ты ведь сын перекупщика лошадей, — сказал Йоханнес.

Эта последняя фраза была признанием аутентичности определения «круп».

________________________________________________________________________

Наступили дождливые дни. Друзья поменяли открытое небо на крышу шалаша, оказавшуюся вполне надежной. Несколько дырок, через которые капала вода, они заделали мхом и кусками дерна. Ветер и дождь, налетая с запада, ударялись о стену утесов. С северной стороны их убежища колыхалось одно из принесенных сюда благодаря материнской заботе шерстяных одеял. Для вида, открывающегося на юг и восток, ограничений не было, если не считать единственного деревянного столба.

Два или три часа друзья позволяли дождю их смачивать; ведь саму кожу[?) он испортить не мог, а сквозь нее проникал только холод, не вода. Когда дождь сделался шумной и плотной пеленой и на их телах стали скапливаться маленькие ручейки, которые потом шаловливо спрыгивали[?)на Руки и ноги, производя ощущение щекотки, мальчики начали дружескую борцовскую возню. Им доставляло радость, что они теперь склеены небесной влагой или соскальзывают, когда пытаются друг до друга добраться. В конце этой игры оба были сплошь перепачканы землей и травой. Они бросились в море, чтобы очиститься.

Когда они снова стояли в скальной лощине, заявил о себе легкий озноб. Они улеглись под защитной крышей, натянули одно шерстяное одеяло поверх своих <влажно-соленых> тел, устроились поудобнее, потянулись, обнялись. Тоща им снова стало тепло. Они приподнялись, опираясь на локти; стали смотреть на дождь и наслаждались этим богатым неомраченным чувством защищенности. Близость друга, под сохраняющим их общее телесное тепло шерстяным одеялом, была для Асгера настолько сильным переживанием, что у него даже приоткрылся рот. Сперва он несколько раз глубоко вздохнул; потом ему показалось, будто в его глаза — в каждый — упало по капле дождя; но потом он обнаружил, что это слезы. В конце концов он сказал: «Считаешь ли ты возможным, Асгер, что есть люди, которые счастливее нас?»

Спрошенный, хотя ему и было хорошо в его шкуре, не оценил это мгновение так же высоко, как его ближайший сосед. Он, правда, любил совершенно забывшее о себе тело Асгера — как нечто приятное, послушное ему. Он обращался с ним как с красивой игрушкой, преподносящей все новые неожиданности. Но в таком <восприятии> таилась потенциальная