Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

— Мне кажется-я предполагаю — это наверняка означает — что я поправлюсь — будьте же терпеливы со мной, прошу вас, господа. — Я уже очень давно — не испытывал такой радости — Вы заслужили вознаграждение. —

Хавьер Фалтин поправился так быстро, что госпожа Ларссон вообще отказывалась верить в его болезнь. Когда через два дня он поднялся с кровати и сам оделся, она сказала — впрочем, не заостряя голос для упрека:

— Вы в тот день просто напились, Фалтин.

— Хотел бы я, чтобы это было так, — ответил он.

*

Место действия стареющего, умирающего человека легко спутать с другим — человека молодого, пробуждающегося к полной жизни. Это в том же городе, в Варберге. — Со времени концерта в память об А<ниасе> Г<уставе> Х<орне> для Николая уже не было хороших часов. Его сознание говорило ему, что он должен презирать Хавьера Фалтина из-за совершенных им мерзостей; однако природные задатки побуждали его культивировать презрение к себе. Те <из его> ощущений и переживаний, что как бы покидали тело, убегали из таинственной темницы плоти, принимали низшие формы — формы ненависти.

Его ужасная судьба этим летом началась с того, что Асгер сделал ему признание, которое еще несколько месяцев назад наполнило бы его безрассудной радостью, потому что отсюда[?] он заключил бы, что брат готов ему довериться, открыть свое сердце. Теперь же он злоупотребил братниной готовностью, исказил такой повод, приуготовил несчастье.

Сообщение, сделанное Асгером брату, было очень непосредственным[?]. Он попросил Николая подумать вместе с ним, не следует ли попросить родителей, чтобы они уволили помощницу по дому Зигрид, поскольку она до него, Асгера, дотрагивалась — чтобы узнать, будет ли он реагировать как мужчина. Недоразумение, мол, здесь невозможно. Он, правда, был одет; однако она довольно грубо загнала его в угол. — Тут он произнес крепкое словцо, выражающее соответственные мужские чувства, — без запинки, гордо и вместе с тем не утратив чистоты, вовлекая брата в великую тайну своего преображения и своего нового знания.

Николай взглянул в лицо Асгера, вроде как целиком покрытое пушком, доходящим до самых бровей. <Чистая темная> распахнутость глаз делала этот образ таким прелестным, что Николай почувствовал и пережил собственную жизнь, как если бы ее вернули на несколько месяцев назад, — и растаял в тоске по братской любви. Однако теперешняя трусливая пора его жизни подсказала ему, что он должен выбрать между Асгером и Зигрид, что здесь действительно возможен <некий выбор>, некий вполне естественный процесс. И он сделал выбор, не сознавая этого. Он не защищал Зигрид; он только преуменьшил значимость ее посягательства. Он также дал понять[?], что родителям будет трудно включить такого рода правду в свою картину мира и что если состоится разговор[?] о чем-то подобном, то и на самом Асгере, как это ни невероятно, останется пятно. Довод казался разумным, и Асгер отозвал свою жалобу, обращенную к брату как к первой судебной инстанции. Отныне он избегал девицы Зигрид. Но та в нем больше и не нуждалась, поскольку поняла, что он будет вести себя целомудренно. Она, кроме того, нашла ему превосходную замену в лице Николая.

Да, всего через несколько дней после разговора с братом Николай набрался непостижимого мужества и спросил у Зигрид, может ли он как-нибудь навестить ее в ее комнате. Он не открыл ей цель такого визита, да и сам не имел никакого представления, которое мог бы обозначить в словах, о своем желании. Его сознание пока молчало. Она тем не менее кивнула в ответ и назвала — как удобное время встречи — поздний вечерний час.

Он, вплоть до этого часа, был уверен, что неправильно ее понял. Но в его мозгу уже обосновалось — рядом со здравым смыслом — безумие. Он мерился силами с инстинктом, еще не имевшим в нем прошлого. И его сопротивление было сметено в сторону, как мусор. Он тихо постучал в дверь Зигрид, правда, с разумной убежденностью, что дверь заперта, что он не получит[?] никакого ответа или разве что возмущенную отповедь — что он, поскольку не положился на здравый смысл, выставит себя дураком. — Однако дверь оказалась незапертой. При легком нажиме она поддалась, или[?] даже кто-то ее потянул на себя. Он сделал несколько шагов в темное пространство. Он очень боялся. Его сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвется. Он наткнулся на какой-то мягкий предмет; он не понял, что это было. Его страх стал невыносимым. У него выманили слово. Совершенно неузнаваемым голосом он попросил: «Включи свет —»

И получил нечто вроде ответа.

— Транжира! — отозвалась Зигрид.

Она теперь шевельнулась. Он услышал, как дверь довольно шумно захлопнулась. Потом девушка включила свет. Она стояла, одетая только в длинную ночную сорочку, между ним и дверью, как бы преграждая ему путь к отступлению. Его лицо залилось густым румянцем. Он смотрел в пол. Он был не способен выдержать этот момент. Он ждал удара в лицо; или — что его окатят водой.

Но она обошлась без околичностей; она с самого начала намекнула на свою готовность быть соблазненной. Она повернула ключ в замке; эта мера сделала излишними все дальнейшие оправдания, даже если заманенный зверь их заранее заготовил. Слова — от лукавого, они могут стать предателями. Любила[?] ли она совершенно бесшумное развертывание страсти? То, что она навязала другому, казалось ей выигрышем. Пусть, дескать, это маленькое чудовище само разбирается с последствиями своей дерзости. Когда он открыл рот и издал какой-то звук, она замкнула его губы рукой. Это и было их первым соприкосновением. Он испугался. Она почувствовала его дрожь. И догадалась, что он вот-вот заплачет, что в следующую минуту, больше не думая о последствиях, попытается отменить сделанное, обратившись в бегство. Она отодвинулась от него; но при этом выступила из тени на свет. Она сбросила сорочку и показала себя. Он впервые увидел ее пышную, полную изгибов фигуру, молодую дышащую белизну ее кожи, изнутри подсвеченную розовым: то, что поэты с незапамятных пор воспевали под именами различньгх возлюбленных богов или — как саму Афродиту. Она была Ариадной, Ледой, Европой, Семелой, Лотидой, Эхо, Дафной, Ио, Антиопой, Амимоной[?], Алкменой, Еленой, Эвадне, Лето, Киреной, Каллисто, Данаей — и другими, подобными им, как бьг их ни называли. И разве не исходила от нее опасность, как от самой Артемиды, превратившей Актеона в оленя, чтобы его растерзали собаки? Этот инстинкт не лишен определенного достоинства. Но безумие смазывает — замутняет[?] присущее ему величие. У ребенка, после того как буря чувств ломает