Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

По прошествии месяца ощущение нарушенного равновесия исчезло. Хавьер Фалтин мог теперь поставить трость в угол. Уже началась весна, и он настроил себя на продолжительные прогулки. Когда он шагал по дорогам, ему казалось, будто его жизнь еще раз стала богатой, поскольку фантазия цвела пышным цветом и заменяла ему любую действительность. Если судить по внешним признакам, можно было бы прийти к выводу, что наблюдается некоторое отчуждение Фалтина от дома барышника Бона; <…>

*

Его любимый маршрут вел к расположенному почти в пятнадцати километрах Мьёваду. Там была маленькая гостиница, где он обычно перекусывал или обедал. В плохую погоду он часами грезил у стола, специально для него пододвинутого к окну; в погожие дни карабкался на высившиеся вокруг утесы, пропадал в молодых сосновых лесах. Иногда, не чувствуя себя достаточно бодрым, предпочитал проехать на поезде до Гриметона или Рольфсторпа, чтобы попасть в тамошнюю глушь.

Госпоже Густавсон не нравился новый образ жизни хозяина дома; однако ее возражения ни к чему не приводили. Он спокойно и вежливо объяснял, что теперь числится в списке пенсионеров и может распоряжаться своими днями как пожелает. Он даже стал задумываться, не переселиться ли ему в Мьёвад.

Такая идея отнюдь не утихомирила беспокойство госпожи Густавсон. Однако ее усилия теперь были направлены преимущественно на то, чтобы препятствовать переселению в облюбованную Фатином гостиницу или в другое отдаленное жилище. Она живописала последствия столь ошибочного решения самыми яркими красками, порожденными ее страхом. А вот с частыми отлучками Фалтина она в конце концов примирилась, как когда-то — с тем, что он ходит на службу в ратушу.

Ранним утром, в один из прекрасных летних дней, Хавьер Фалтин отправился в путь. Он шел с почти пустым желудком, поскольку пища больше не доставляла ему удовольствия. Когда он добрался до перекрестка Тьерби, где <болыное болото> утяжеляло воздух своими бурыми испарениями, голод вдруг показался ему настолько необоримым, что он зашел в первый попавшийся дом у дороги и попросил продать ему кусок хлеба. Хозяйка — возможно, уже не раз видевшая, как он проходит мимо, — провела его в горницу. Фалтину стоило большого труда убедить ее, что не надо ставить на стол ничего более существенного, чем хлеб и масло. Теперь пришел и ее муж, из хлева или с поля, поприветствовал чужака и принудил его выпить стакан шнапса. Фалтин был благодарен за это; он почувствовал себя освобожденным от некоего давления, настроение у него улучшилось. Правда, предложенного ему хлеба он съел немного; второй кусок более чем насытил его. Второй стакан шнапса он выпил, уже прощаясь. Он положил на стол один талер. Ни мужчина, ни женщина не хотели брать деньги. Они отказывались с таким негодованием, что Фалтину пришлось забрать монету. Но перед воротами играл с игрушечной тележкой маленький мальчик. Ему он и дал талер. Увидев, как ребенок, осчастливленный и смущенный, бежит к дому, он поспешил прочь. И сохранил энергичный шаг, даже когда дом скрылся с глаз и можно было не опасаться, что его догонят и вернут монету. Он чувствовал себя окрепшим, в хорошем настроении, все еще сытым по горло — и удивлялся этому. По дороге в Мьёвад он остановился возле угла одного дома, поскольку именно этот угол выдвигался <до> самого края дороги. Фалтин хорошо помнил и такое место на своем обычном пути, и сам дом; но теперь ему показалось, будто он видит все это в первый раз. Он видел <…> преображенным. Видел как что-то, выдвинутое к нему из вечности, облитое таким блеском какой-то особой реальности, который еще никогда — ни наяву[?], ни во сне[?] — ему не встречался. На грубо обработанных гранитных глыбах фундамента он различал каждый изгиб поверхности, ребра всех кристаллов, линии стыков — как если бы они были нарисованы тушью на белой бумаге. А на[?] просмоленных деревянных косяках двери — текстуру древесины, вплоть до мельчайших деталей; различал все бороздки, все шарики стекавшего каплями и потом застывшего дегтя, как если бы имел дело с системой Универсума. И это явление вещей было настолько отчетливым, как если бы они, магическим способом укрупненные, придвинулись вплотную к его мозгу. Но они все же сохраняли свойственные им пропорции; они не утратили — как бывает, если рассматривать что-то через увеличительное стекло, — гармонию своей упорядоченности. Он видел эти […] повседневные вещи с точки зрения самих этих вещей, изнутри, погружаясь в них чувственным восприятием, — так что теперь он, без слов и определений, понимал их значение, их значение безотносительно к возможной полезности. Он удивлялся, не испытывая беспокойства. Он довольствовался тем, что может просто видеть эту маленькую часть мира, видеть иначе, чем до сих пор, отчетливее, неотьемлемее.

Пока он так стоял, он начал играть с монетой в своем кармане. Позже оказалось, что это была монета в один эре. Он вынул ее из кармана, она выпала из его руки. Он нагнулся за ней и, пока нагибался, понял, что почва, с вкраплениями песчинок, и маленький медный кругляш подверглись превращению и сделались памятниками точнейших вещественных форм, что он[?] мог бы погрузиться и в[?] них, чтобы претерпевать реальность их сверхреальности. Он поднял монету, но еще много раз позволял ей падать; и после каждого падения ему казалось, что она стала отчетливей, точнее отчеканенной, мерцая изнутри; сделалась предметом в его сознании, который все больше и больше обретает качество неотъемлемости, устойчивости, становясь, так сказать, самым драгоценным и самым укромным прибежищем его памяти. Он не удивлялся, он наслаждался этим новым даром лучшего видения: способностью постигать вещи, как бы просматривая их насквозь, и принимать на себя отпечатки пространственных явлений.

Он продолжил прогулку, более чем счастливый из-за этой дивной открытости вещей, но не отягощенный умствованиями, — по-настоящему наслаждаясь. Он шагал какое-то время и вдруг заметил, как ему показалось, что шатается.

«Я что же, не могу идти по прямой? — спросил он себя. — Такого прежде не было — что после двух стаканчиков шнапса я не стою на ногах. Правда, сегодня тепло, а поел я не особенно много».

Он был доволен. Он заметил, что странное давление в желудке исчезло, что он опять ощущает голод и что дорога под ним скользит как бы сама по себе, без всяких усилий с его стороны и даже, можно сказать, не отнимая времени. Он очутился в Мьёваде — так ему показалось — уже через минуту после того, как отвернулся