Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

ангелы, партии сопрано и альта, — при этом его сверкающая лысина сделалась красной как рак, — что каждый, кто на протяжении ближайшей недели будет онанировать, испортит их исполнение. К счастью для господина Рингбома, об этой фразе никто в городе не узнал, поскольку младшие мальчики не поняли, что он имеет в виду, а те, что постарше, по понятным причинам предпочли пропустить его предупреждение мимо ушей.

Теперь господин Рингбом на галерее воздел обе руки, и самые младшие мальчики запели, используя свои стальные голосовые связки. Потом вступили одиннадцати- и двенадцатилетние, а еще через <…> тактов — тринадцати- и четырнадцатилетние. Они пели, как могли бы петь сталь и бронза, — безмятежно, небесно, словно стайка дерзких ангелов. Они не вкладывали в пение сердце и мысль, даже когда в тексте значилось: «Жену, что любил он, — целовал он, Жену, что ненавидел, — ударял он, Дитя, что любил он, — целовал он, Дитя, что ненавидел, — ударял он».

Выбор господина Рингбома и достигнутый им результат вызвали у большинства слушателей недоумение, которое они, правда, сумели скрыть. Николай же начал вздыхать: «Как это прекрасно. Душераздирающе прекрасно. Мне бы и в голову не пришло ждать от него чего-то подобного. Я был <несправедлив> к господину Рингбому; пока я учился в этой школе, он мне не нравился». На глаза у него навернулись слезы. — Когда ангельские мгновения миновали, он обратил взгляд к хорам; там он увидел, за стеклами очков в золотой оправе, серые глаза господина Рингбома — и что они улыбаются.

На хорах между тем снова настраивали[?] инструменты; музыканты готовились к кульминации праздничного вечера: к исполнению столь многозначной Концертной симфонии.

Николай окончательно убедился, что приглашенные музыканты не справляются со своей задачей, и снова предался грезам о бронзовом и стальном пении мальчиков; некоторых из них он знал, мальчиков красивых и уродливых, но теперь они все украсили себя золотом хвалебного гимна.

Потом дело дошло до того, что господин Кумлиен еще раз сел за свой инструмент. Как бы в качестве заключительного слова он выбрал из единственной, очень рано написанной органной сонаты одну упоительно-медленную часть: гомофонную пьесу, напоминающую вхождение во всё более глубокие воды. Единая хоральная мелодия была, казалось, единственной опорой этого произведения, первая половина которого написана для трех, а вторая для пяти голосов, — кажется, в силу чистого произвола. — Но тот, кто обладает силой воображения, мог бы увидеть глубь этих черных вод. Исполнением тут вряд ли можно что-то испортить; и, зная о недостатках других подходящих голосов, господин Кумлиен решил ограничиться несколькими регистрами закрытых лабиальных труб, способных более или менее адекватно передавать текучую бархатистость этих гармоний. —

Позже Николай решил, что Хавьер Фалтин не проявил должного интереса по меньшей мере к последней композиции; он просто дожидался ее[?] окончания, чтобы тотчас встать, выбраться из ряда и подняться на хоры — и там произнести свою ложь. Будто привязанный к городскому синдику магическими чарами, Николай последовал за ним и теперь увидел и услышал, как тот обнимает посредственного органиста, жмет ему руки и говорит неискренние слова. Фалтин похвалил содержательную и виртуозную игру, роскошь звуковых красок, металлическую архитектурную конструкцию; он назвал это бесценным выигрышем для всех — что господин Кумлиен взял на себя такой труд. Господину Рингбому досталось лишь рукопожатие, мальчикам — одержанная похвала. Когда произвол[?] старика зашел настолько далеко, Николай возмутился и мысленно проклял такое поведение, бывшее, как он полагал, отвратительным лицемерием. Сам он приблизился к учителю пения и чуть ли не крикнул: «Это было замечательно, господин Рингбом!»; и обнял одного из стоявших рядом младших мальчиков. Городского синдика, уже устремившегося прочь, он нагнал на лестнице, крепко ухватил за рукав.

— Дядя Фалтин, — задыхаясь, пробормотал Николай, — я не понимаю — подожди минутку — почему ты лжешь? Почему говоришь органисту эти льстивые глупости — почему столь незаслуженно его хвалишь?

— Я не понимаю тебя, — ответил Фалтин почти резко. — Тут просто вопрос вежливости. Господин Кумлиен, исполняя эту великую фантазию, доказал, что он мастер игры на своем инструменте.

— Ты не можешь говорить такое всерьез, — присвистнул Николай.

— Я имею свое суждение, — сказал Фалтин, — но сегодня вечером у меня еще и особый долг.

— Потому-то ты и лжешь, — бросил Николай.

Фалтин неожиданно оказался захваченным немилосердным потоком того[?] неуемного юношеского стремления к правде — желания обнажать слова, чтобы разоблачить их как ложь, — которое научило Гемму бояться собственного сына. Насколько священной считал Николай ложь о своем происхождении, настолько же одержимо преследовал другую ложь, особенно когда она была подходящей величины, то есть когда он мог справиться с ней собственноручно и без особых умственных усилий. Перед крупными неправдами он был бессилен. Если бы кто-то время от времени слышал его тирады, по большей части поверхностные, этот кто-то мог бы подумать, что Николай любит старого Фалтина единственно потому, что тот «так мало лжет». Теперь молодой человек сделался навязчивым, почти нахальным: поскольку, как ему казалось, поймал Фалтина на том, что тот «так неумеренно лжет». Время и обстоятельства совершенно не подходили для долгого разговора. У Фалтина уже вертелись на языке слова благодарности музыкантам, которые в данный момент на хорах шумно возились[?] с футлярами для инструментов и передвигали стулья; но ему пришлось еще услышать от Николая, что только исполнители на деревянных духовых удовлетворительно сыграли концертную часть симфонии, что сарабанда была исполнена ими даже, можно сказать, хорошо, а дирижер лишь мешал их похвальному стремлению к простоте. Фалтин высвободился, стал с боем прокладывать себе путь через поток людей, желающих выйти на улицу. Николай увидел, как он затерялся в толпе. Тогда молодой человек бесцеремонно залез с ногами на скамью, поискал глазами и обнаружил на хорах это деловитое существо — тощую постаревшую гориллу, которая многим пожимала руки, со многими обнималась и, несомненно, раздавала направо и налево льстивые похвалы. Николай пристроил свой зад на спинку скамьи и так сидел, словно птица под дождем. Он смеялся бесшумно, беззастенчиво. Ему казалось, будто черная рука сотрясает его кишки. Он продолжал сидеть в том же положении, даже когда церковь почти опустела. Он не здоровался, когда мимо него проходили, последними, самые уважаемые лица города; зато с грохотом обрушился на Фалтина, который был среди них одним из самых последних.

— Я должен поговорить с тобой, — сказал он коротко.

В городском отеле, расположенном напротив и чуть наискосок от церкви — до которого от церковного портала не больше сотни шагов, — должен был состояться совместный ужин: желающие могли заранее на него подписаться, тогда как всех непосредственно причастных к концерту пригласил лично бургомистр.