Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

<Река без берегов — Эпилог — Тетрадь I>

На краю познания

Даниэль Льен стоял в дверях своего дома, когда маленькая конная повозка Манне Лаурина тоже остановилась на дороге. Манне спустился с высокого сиденья, сволок перевитый триколором венок из зелени самшита с платформы легкой коляски на пружинных рессорах и поспешно зашагал с ним к воротам. Он не обменялся с ветеринаром даже пятью словами, да и чаевых не стал брать. А просто вручил погребальный венок, в чем и заключалась его роль как извозчика, перевозящего сравнительно легкий штучный товар.

Поначалу Льену не удавалось расшифровать буквы на ленте. Его ум словно отказывался повиноваться. Но такое сопротивление длилось лишь считаные минуты. А потом Льен понял, что произошло именно то, чего он ждал: Тутайн прислал погребальный венок — и, значит, больше не обдумывает возможность лично посетить могилу друга. —

«Тутайн никогда не лицемерит», — пробормотал Даниэль Льен и кивнул — как когда говорил какому-нибудь крестьянину: «Не думаю, что корова выздоровеет. — Если она лежит так, будто приросла к месту, — значит, у нее уже пролежни. — Ты должен через каждые два-три часа переворачивать ее на другой бок».

Сигнал о близкой смерти уже дан; но и для чуда оставлена узкая щель.

Он обстоятельно закрыл дверь, положил венок на пол посреди гостиной. Потом поднял телефонную трубку и попросил соединить его со старшим вахмистром Фэлтом Оаку. Он обстоятельно рассказал, как к нему попал венок, после чего признал, что в ненадежности характера Аниаса Густава Хорна, а также в том, что его образ жизни скрывал в себе некие мрачные обстоятельства, теперь, похоже, сомневаться не приходится. — Какой ужасный путь к обретению нового знания. —

Выждав две или три минуты, Фэлт Оаку откашлялся; вернув себе звучность голоса, он принял роль докладчика на себя:

— Мы, полицейские чиновники, теперь едва ли сможем использовать сообщение господина ветеринара. Расследование убийства Хорна вскоре само собой угаснет. Дело в том, что неделю назад была обнаружена — в непосредственной близости от берега — вмерзшая в дрейфующий лед корма весельной лодки, и нет никакого сомнения, что речь идет о ялике с куттера <…>, пропавшем в ноябре прошлого года. Остальное господин ветеринар может домыслить сам. Если нам особенно повезет, то мы получим еще и труп, прибитый к берегу.

Льен позднее не мог припомнить, ответил ли он что-то старшему вахмистру. Его мозг, задействовав сферу сознания, сформировал в тот момент лишь один образ, слова к одному образу. «Если море отпустит Аякса фон Ухри, я похороню его как своего друга — Я похороню своего[?] друга — я похороню своего выброшенного на берег друга».

Он поднял венок, доехал на машине до дома Аниаса Густава Хорна, дошел пешком — в этот мрачный ветреный день, уже клонившийся к вечеру, — по камням и через вересковую пустошь до могилы. Венки, оставленные в день погребения, уже рассыпались, краски лент поблекли. «Там внизу лежит грязь, оставшаяся от человека, и лошади, и собаки», — думал Льен.

Он смахнул в сторону гниль старых венков, так что показалась гранитная плита — словно высокий бледный лоб, с которого отбросили волосы. Словно прохладную руку, возложил он на эту плиту колесо из самшитовой зелени.

«Он лежит здесь в ужасном одиночестве, — сказал себе Льен. — В ужасающем одиночестве»; и оглянулся. И выбрался из лощины. Осмотрелся по сторонам и глянул вниз. И зашагал прочь, через гребень хребта и пустошь.

Хавьер Фалтин, который, по мере увеличения его возраста, все недружественнее относился ко лжи и научился обходиться без ее помощи даже в безразличной ему чепухе повседневных дел, солгал, по мнению Николая, в день концерта памяти Ани<аса> Г<устава> Х<орна> в Варберге — причем солгал с такой легкостью, будто просто щелкнул пальцами. Этот праздник для барышника и его домочадцев был таким же священным, как священный Йоль. И они встречали его с такой же приглушенной радостью. Обрамляя вином и хорошей едой. Асгеру удалось вовлечь в это торжественное событие и Йоханнеса: угостить его ликером, наполнить ему карманы печеньем, задержать на полчаса в своей комнате и там поцеловать. Фалтин и отставной штабс-капитан присутствовали в доме с раннего утра и пока довольствовались тем, что с помощью все новых словес давали выход своему нетерпению. У Эгиля прыгало сердце, как будто снова приблизился тот горько-сладостный день, когда он позволил себе соскользнуть со спины лошади к подставленным серпам ночи, чтобы потом проснуться к полностью преображенной жизни — где его тело было так же значимо, как и тела всех других людей. Он вздохнул неспокойно, с тоской о том времени, и все же — насыщенный уверенностью, сытый умиротворенностью, отсутствием желаний. Трое мужчин, сами того не сознавая, опустошили парочку бутылок бургундского.

Гемма почти не выходила из кухни. Сверре украдкой лакомился чем придется. Один только Николай выглядел угрюмым. Он провел скверную ночь. Вечером, растянувшись в постели, он сперва думал о Тутайне, потом провалился в какие-то бездны. Утром ему показалось, что его мозг — стеклянный, прозрачный и хрупкий, и прохладный, как роса. Мысли, приходившие ему в голову, были пронзительными, точными, немилосердными. Он, например, пробрался на кухню и через теплый чад крикнул в самое ухо матери: «Мертвый не будет принимать участие в нашем пиршестве».

Незадолго до полудня появились приглашенные из Гётеборга музыканты. Хозяева и гости долго трясли или пожимали друг другу руки, называли имена, обменивались вежливыми и малозначимыми замечаниями. Потом все сели за стол. И оказалось, что обильное застолье способствует уюту и хорошему настроению. Размеренности и радости. Хороший выдался час. Только Николай оставался угрюмым. Работник Хальд, правда, сильно напился.

Вечером белая церковь заполнилась людьми вплоть до последнего места. Свечи в металлических люстрах сияли своими ста пятьюдесятью или двумястами огоньками. Это создавало ощущение тепла — утешительная противоположность горькой негостеприимности сероледяной февральской ночи. Можно было бы перечислить имена всех, кто сидел здесь, смиренно и торжественно преисполнившись ожидания, и тем свидетельствовал, что мертвым все еще воздается почет. Да, живые облачились в свои лучшие одежды, как того требует обычай; здесь царили темные ткани и серьезные выражения лиц. Семейство барышника Бона явилось в полном составе; не отсутствовала даже помощница по кухне. Бургомистр был в черном пиджаке и брюках в мелкую полоску, и сходным образом предпочли одеться все, кто выдержал выпускной экзамен в каком-нибудь университете, или обладал достоинством, которое дается деньгами, или занимал какую-то заметную должность. Там видели среди прочих государственного профоса и