Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

Нечто механически подогретое, о чем сразу после использования можно забыть. Легче полюбить корову, однако труднее себе в этом признаться. Люди бегут от того, в чем не смеют признаться. Эти мужчины бегут. Я же порой терпеливо выжидаю. Мне доставляет удовольствие присматриваться к происходящему. Правда так же порочна, как и ложь. Этого не знают те, кто столь непрерывно обманывает и занимается подделками, что сам начинает верить, помимо Бога, в цивилизацию — в этот сверкающий дворец, внутри состоящий из одних только сортиров, где можно незаметно освободиться от своего дерьма, — в <…>»

Юрьё принес кофе; и вдобавок хлеб, масло, апельсиновый джем.

— Это радует мое[?] сердце, — сказал господин Аккермансон, — Юрьё — если позволите вас так называть — я ведь не знаю продолжения вашего имени —

— Меня это вполне устраивает —

— Утренний кофе, выпитый при благоприятных ауспициях, приносит душе куда большую пользу, нежели ночные услады —

— Я совершенно невосприимчив к таким намекам, господин Аккермансон. Есть мир кажимости и есть мир реальности. Я не дерзну считать один из них ценным, а другой — дурным. Здесь внизу ничего не происходит без воли Бога. Он выделяет каждому причитающуюся ему часть и его жребий. И то, чем Он наделяет, наверняка заключает в себе свое оправдание. Я отваживаюсь сказать вам это, хотя я, по возрасту и <происхождению>, — зеленый юнец. Отсюда вы можете понять, что мне <до> сей поры приходилось выдерживать борьбу лишь одного рода — не позволять себе стать высокомерным. Не считать <себя> более избранным, чем другие. Мне при этом оказывается помощь, ибо я вновь и вновь вижу, сколь прекрасным Он делает мир. Он и людей делает прекрасными. Сегодня я собственными глазами постиг, как хорошо Он относится к вам. Нынешней ночью Он прикоснулся к вам с безграничной любовью — с непостижимой заботой. Вы определенно Ему очень приятны.

Тутайн был <…>.

— Я в это не верю, Юрьё. Это очень странное толкование — необъяснимо благоприятное. Юрьё — того жизненного опыта, который вы успели приобрести, не может хватить, чтобы распознать меня по лицу. Образ — образ моей души — давно пробил плоть и теперь выпирает из нее — в результате получилось нечто бесформенное, особого рода уродство, которое от вашего внимания, выходит, ускользнуло. Я мог бы попытаться убедить вас, что ваше толкование — ваше суждение о моем лице — неправильно. — Как это может быть, что Бог — нынешней ночью — прикоснулся ко мне с любовью —? Нет. Это одна девица — Виви — разделила со мной некую грубую радость. — Нет.

— Я убежден, что Бог не смотрит на наши мелкие прегрешения. Он не допустит, чтобы наше поведение сбивало Его с толку. Ему ничто не мешает приблизиться к нам именно в тот момент, когда мы больше всего от Него отдалились. Он ведь не презирает человеческое в нас.

— Я, между прочим, тоже вас видел — когда вы лежали, спящий, в вашей комнатке. — Будет разумней, Юрьё, если мы прекратим этот разговор. Я не верю в Бога — по крайней мере, как в личность.

— Он не требует, чтобы мы в Него верили. Он раздает свои милости не в соответствии с нашей верой. В этом сказывается Его произвол. Но Он не причиняет вреда — никогда, если заговорить с Ним как с тем, кому доверяешь.

Теперь где-то зазвенел колокольчик. Юрьё пришлось уйти. Тутайн попивал свой кофе и наслаждался щедро намазанными бутербродами. Виви прошла мимо него. Он поднялся. Она, помедлив, уронила перчатку. Он наклонился, поднял оброненное, протянул ей.

— Виви, — сказал он, — лучше всего, чтобы ты забыла об этой ночи. — Оказалось, я бьш приведен сюда не ради тебя.

— Знаю, — ответила она тихо, — до меня тебе дела нет. — Тебе бы надо держаться подальше от девушек — ты сводишь с ума таких, как мы. —

— Отпей глоток кофе, — предложил он.

— Спасибо, нет, не из твоей чашки, — сказала она. — Дай мне две кроны, и я зайду в ближайшее кафе.

Он дал ей две кроны. Слезы в ее глазах испарились. Она поспешно ушла.

«Теперь исчезну и я, — думал Тутайн. — Чего им всем надо от меня? Этот сведущий Бог с его Провидением? — Ничто. Всё лишь химеры. Капканы. Кто-то произносит слово «Бог» — чужое слово, которое никто не умеет перевести, — и у мозга сразу появляется стимул для работы —. Я же упражняюсь в искусстве встречаться с людьми. Это разумная мера, если тебя, одинокого, занесло в незнакомый город. В моем положении это необходимо. Искать — не значит находить.

Искать — это расточительство. Так расточается семя самцов сельди. И всякое семя. Цель всякого расточительства — надежда. Надежда что-то найти. Я иду по следу, пока он не затеряется. — Почему никто, с его жесточайшей любовью, не скажет мне, что это бесполезно? — Этот ужасный принцип не станет разоблачать сам себя».

*

Господин Бьоркман, когда Тутайн в полдень приступил к своим обязанностям, нашел, что его служащий очень бледен. Кожа, соответственно ее структуре, еще полнилась цветом; да, она, собственно[?], была серо-бурой, можно даже сказать, лиловой. Хозяин <…> что слова «бледный» или «блеклый», применительно к Тутайну, поверхностны, заметил также тени у него под глазами; но эти тени на темной зернистой коже (которая тоже, на свой лад, была бледной) придавали лицу выражение снисходительной искушенности, повышенной бдительности, мягкой печали, проистекающей из большой учености. Если бы господин Бьоркман не был таким старым, а его печень и почки не сморщились бы от неумеренного потребления шнапса, его глаза сейчас вспыхнули бы от радости и он сказал бы себе: «Какой человек!) Но поскольку все казалось ему отягощенным заурядной повседневностью, он сказал: «Вам тоже молодость служит лишь для того, чтобы вы не наращивали жир».

__________________________________________________________________

На следующий день Тутайн узнал, как это отвратительно и ужасно, когда священные слова из сферы намеков проскальзывают в сферу реальности. Благодатную силу Бога в одном гимне восхваляют словами: «…и стези Твои источают лук».

Теперь он увидел госпожу Эриксон. Желание послушать, как рассуждает Юрьё[?], снова привело его в отель «Quilibet». Его приняла сама владелица заведения, которая тотчас его идентифицировала, поскольку он успел сделаться здесь предметом многих пространных разговоров. Господин Нэсстрём и Юрьё наперебой описывали этого гостя. Хозяйка провела его в столовую, уже ему хорошо знакомую, попросила присесть и предложила стакан яичного ликера. Потом, посредством, можно сказать, неприличного самоотречения, она принудила[?] его к тому, чтобы он ее всесторонне рассмотрел. Она