Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

Он раз шесть прогнал пожилого человека по периметру площади, останавливался с ним во всех темных закутках и непрерывно ему что-то втолковывал, <не обращая внимания> на спешащих мимо людей. С фантастическим рвением доказывал он ему, что мемориальный праздник не удался и что у друзей покойного теперь единственный долг: затвориться в одиночестве в какой-нибудь темной спальне и там, с сокрушенным сердцем, молить высшие силы о прощении за несоответствие между их намерением и его результатом. Николай еще раз разнес в пух и прах все фазы концерта, который, как он считал, был ниже среднего уровня, и умолял старшего собеседника, чтобы тот не закрывал свое сердце для правды, а объединился ради общего дела с ним, младшим, и держался подальше от этого ужина по подписке.

— Я хочу поплакать вместе с тобой, дядя Фалтин; мы поставим на стол две свечи, в твоем доме, и выплачемся перед ними, — сказал он.

Хавьер Фалтин совершенно утратил самообладание. Он попытался обнять Николая, прижать его к себе. Он выкрикивал все возможные разумные доводы, чтобы убедить мальчика не требовать глупостей, оскорбляющих других людей. Он напомнил, что родители и братья Николая наверняка уже сидят за столом и начинают беспокоиться. Наконец, он привел решающий аргумент: что господин Рингбом, чей мальчишеский хор снискал одобрение Николая, тоже должен — присутствовать на ужине, как, вероятно, и старшие мальчики-певцы. Фалтин почувствовал, что нашел слабое место в сопротивлении своего младшего друга. Он повторил имя Рингбома прямо-таки по-детски.

— А певцы, между прочим, из той же школы, в которой учился ты, — добавил он.

После <шестого> обхода вокруг площади ему удалось-таки затащить Николая в вестибюль отеля. В ресторанном зале — за столами, выстроенными большим углом, — почти все места уже были заняты. Однако поблизости от Олимпа оказались зарезервированными для них два соседних стула.

Речи, которые произносились в тот вечер, были весьма малозначимыми, хотя на следующий день <…> их и напечатали в газетах, пристойным образом сократив.

Значимым можно считать только поведение Фалтина, который — независимо от того, было ли его собственное мнение об услышанной музыке плохим или очень хорошим, — мог теперь говорить только под строжайшим контролем со стороны Николая. Но он все равно говорил, будто недавнего ночного духовного борения между ними не было. — Он разливался в льстивых похвалах, ничем не уступавших его же высказываниям в церкви. Он вплел в свой гимн участвовавшим в концерте музыкантам рискованную фразу о том, что, дескать, благодаря их безупречному исполнению по-настоящему раскрылся гений покойного. Николай был уже на грани того, чтобы вскочить на ноги и поднять крик. Но он себя усмирил, он только уронил на тарелку нож. И тарелка раскололась надвое.

Фалтин с непоколебимым спокойствием проигнорировал это неприятное происшествие и закончил речь точно так, как намеревался. (Может, он все-таки ее сократил: ведь господин Рингбом и его мальчики были упомянуты лишь вскользь.)

Пока длились аплодисменты после окончания речи, к столу приблизились два кельнера. Один из них убрал осколки тарелки, другой расстелил салфетку на том месте, где осталось пятно от соуса. Николай знал, что матери стыдно за него; но это знание только усилило его строптивость. Поэтому во время речи бургомистра, когда Фалтин схватил под столом свисающую руку Николая, нежно пожал ее и […] надолго задержал в своей, молодой человек неделикатно одернул его:

— Что это пришло тебе в голову? Что подумают люди, если заметят твои фокусы?

Фалтин испугался. Рука Николая выскользнула из его руки. Он увидел, как что-то темное двинулось ему навстречу, прямо по белой скатерти. Он не знал, что это может быть. Он схватился за свой винный бокал; и нечаянно его опрокинул.

*

Спустя неделю Хавьер Фалтин и госпожа Густавсон сидели за ужином. Городской синдик выудил несколько кусочков замаринованной в уксусе селедки из хрустальной вазочки, в которой экономка обычно подавала на стол свои несравненные маринады. Медленнее, чем всегда, Фалтин жевал бутерброд с сельдью. Внезапно он замер и начал говорить:

— Мне кажется, госпожа Густавсон, что селедка небезупречна —

— Что —? — возмутилась госпожа Густавсон, у которой в данный момент был набит рот, но которая всегда хвасталась своей счастливой рукой, безошибочно отбирающей нужное количество пряностей. — Что — что вы хотите этим сказать, господин городской синдик?

Она не стала дожидаться ответа, но сама категорично заявила:

— Селедка, как всегда, свежеприготовленная, вкусная и вообще такая, какой она должна быть.

— Сегодня она мне не впрок, — очень тихо сказал Фалтин. — Со мной дело обстоит так, что у меня сегодня уже с утра слегка кружится голова, хотя я не могу сказать, что нездоров. Я — собственно, заранее радовался этой селедке. — Точнее, мой желудок радовался. Но внезапно мне перестал нравиться ее вкус. У меня от нее кружится голова.

— Никогда не слышала ничего подобного, — неодобрительно сказала госпожа Густавсон.

Фалтин испуганно откусил еще кусочек. Но потом перестал есть, только прихлебывал чай из чашки и, казалось, заинтересовался тем, с каким удовольствием госпожа Густавсон, со своей стороны, пожирает маринованную сельдь. Она не была готова так быстро простить ему отсутствие аппетита и время от времени недовольно посматривала на него.

Трапеза продолжалась в одностороннем[?] порядке, ее омрачал беззвучный упрек экономки. Наступил момент, когда Фалтин налил себе, одну за другой, три рюмки шнапса и опрокинул их, едва успевая сглатывать, вниз, в желудок. Теперь лицо его сделалось бело-серым, как кора березы. Госпожа Густавсон заметила это и воздержалась от укоризненного взгляда.

— Думаю, мне действительно нехорошо, госпожа Густавсон, — сказал Фалтин. — Селедка, похоже, все-таки не совсем такая, какой ей следует быть. — Я хочу сказать — ведь это возможно, что испорченная соленая рыба-Ведь может случиться, что одна какая-то прежде временно-мертвая сельдь была засолена вместе с другими. — В бочке, потом, — ее уже так легко не распознаешь.

Экономка ответила не сразу, но через какое-то время все же решилась сказать:

— По мне, так с ней все нормально.

— Я думал, это пройдет — это было лишь очень слабое — странное головокружение. — Я мог работать — как привык. Аппетит у меня, правда, пропал —

Он внезапно поднялся во весь рост, опрокинув стул. Он устремился на кухню, госпожа Густавсон последовала за ним. Она видела, как струя непереваренной пищи, толщиной с руку, изверглась из его рта — по счастью, в раковину, как она успела заметить.

Рвота произошла легко и без предварительных позывов.

— Не понимаю, — сказал он в паузе между двумя извержениями, — я ведь