Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

— Ах, я бы так хотела хоть раз навестить вас в вашем раю. — Это не пройдет, мама. Это запрещено. Ты ведь должна понимать —

— Скажи-ка, Асгер, — Йоханнес правда такой хороший друг — и надежный?

— Ты разве сомневаешься, мама?

— Я достаточно взрослая, чтобы отдавать себе отчет в своих мыслях. — Я не собираюсь тебя опекать. — Но если когда-нибудь тебе станет грустно, Асгер, — не забывай, что у тебя есть я.

— Мама, ты совсем спятила. Но ты все-таки классная мать.

Гемма улыбнулась. Все же внезапно ей пришлось смахнуть слезу.

_____________________________________________________________

Оба мальчика в устроенном ими лагере были бы хорошо оснащены, даже если бы мать Йоханнеса не внесла свою лепту в их хозяйство. Она была еще щедрее, чем Гемма, — или Йоханнес мог с большей легкостью что-то из дома позаимствовать. В его рассказе[?] такого рода различия большой роли не играли. Госпожа <…> считала необходимым, чтобы те, кто проводит время на берегу моря, имели при себе шерстяные одеяла, дабы во всеоружии противостоять грозящей простуде. Поэтому она снабдила мальчиков одеялами и наставлениями, а также, на всякий случай, бутылкой портвейна (не оказавшейся ли здесь скорее благодаря самоуправству Йоханнеса?) и двумя примусами, чтобы их желудки могли получить что-то теплое. Еще она, похоже, питала пристрастие к сушеным фруктам, а шоколад выдавала целыми фунтами.—

Дни почти не отличались один от другого. Солнце достигало на небе своей самой высокой для лета точки и потом постепенно спускалось вниз, распространяя и сокращая свет. Иногда небо заволакивалось тучами. Время от времени разражался ливень или моросил равномерный дождь, теплый либо смешанный с холодным ветром. Атмосферные события не оказывали заметного влияния на образ жизни друзей. Если дождь был серьезным, они могли заползти в построенный ими шалаш. И Асгер, наверное, становился еще счастливее (это походило на <…>), когда лежал рядом с Йоханнесом и прислушивался к тихо барабанящему дождю или к рычанию молний. В такие моменты он, вероятно, вздохнув от избытка счастья, клал руку на плечо Йоханнеса, или щекотал ему травинкой в ухе, или сильно дул в волосы на затылке друга, от чего они колыхались, как хлебное поле под ветром. Или он просто произносил вслух привычное имя столь дорогого для него человека.

Асгер затруднился бы выбрать самый счастливый из всех этих счастливых дней. Но, как бы то ни было, он бы решил, <что приз должен достаться первым неделям из проведенных вместе полутора месяцев>, потому что счастье его в эти недели было новым и пока еще необозримым и несло в себе надежное обещание продолжения. День — почти каждый день этих шести недель — начинался с того, что они, выйдя каждый из своего дома, с более или менее тяжелой поклажей, дожидались друг друга в гавани. (Ждущим всегда оказывался Асгер; и он всегда приходил на место встречи раньше, чем было оговорено.) Потом, сияющим утром, они проходили четыре километра до своего лагеря. Когда они ступали на дугообразную насыпную дамбу, которая перерезает море, из прибрежного отеля порой доносилась та или другая музыкальная пьеса, наилучшим образом исполняемая курортной капеллой. Тогда мальчики, бывало, оглядывались, бросали взгляд на флаги перед прибрежной крепостью, вспоминали о приехавших издалека курортниках, которые своими нарядами делают город пестрым.

— Мы устроились лучше, чем те, что так тесно лежат на пляже, — говорил Асгер.

Йоханнес не отвечал. Он сомневался, что разделяет такое мнение. И все же именно Асгер из них двоих был магнитом — это понимал даже не дающий ответа.

Придя в лощину, оба тотчас раздевались: ведь их официально заявленная цель состояла в том, чтобы сделаться темнокожими, как полунегры. Если было безветренно и тепло, за раздеванием сразу следовало купание в море: с одной стороны, освежающее, с другой — способствующее аппетиту. Кроме того, купание нужно для чистоты и для удовольствия. По этому пункту разногласий у них не возникало. В остальном же случались всевозможные несовпадения во мнениях. Да и вообще мальчики постоянно наталкивались на различия в их характерах и задатках. Сюда же относились и природные данные: например, что Асгер от рождения имеет смуглую кожу, каштановые волосы и глаза цвета янтаря, тогда как Йоханнесу достались белая кожа, пепельно-светлые волосы и водянисто-голубые глаза. И волосы у него на голове были тонкими, шелковистыми, оживающими при малейшем дуновении ветра, тогда как волосы Асгера росли густыми лохмами; даже его брови в этом году срослись. Обнаженные конечности Йоханнеса серебристо <мерцали>, будто обтянутые росистой паутиной; у Асгера они были матовыми, с пористой кожей, совершенно безволосыми. — Так что друзья заранее просчитали: загар «как у мулата» достанется только Асгеру, Йоханнесу же (пупу земли) придется довольствоваться кожей «как у индейца». Асгер, благодаря своей дружеской заботливости, установил, что самый дорогой для него человек переносит солнечные лучи не настолько хорошо, как он сам; поэтому он изобрел ритуал умащения после купания. Асгер умащал Йоханнеса растительным маслом. Он натирал ему плечи и спину, а поскольку Йоханнес обычно прикидывался, будто сейчас не в том настроении, чтобы подняться или перевернуться, Асгер брал на себя задачу растереть и смазать ему также руки, бедра и ноги. Когда после этого Йоханнес — с неохотой и всяческими стонами — все-таки переворачивался, уже столь многие поверхности его тела[?] были смазаны и растерты, что не затронутыми сим благодатным увлажнением оставались лишь крошечные участки на груди, животе и бедрах. Продолжая начатую процедуру, <Асгер> обрабатывал и эти места. Он делал свое дело добросовестно, благоговейно, глубоко растроганный мягкостью, теплотой и светоносным обликом любимого друга. Суждение Асгера о Йохан-несе было простым и ясным. Он представлялся ему прекраснейшим человеком под солнцем. Да, античность описывала нам миловидность Париса, Патрокла, Гиацинта, Нарцисса, Ганимеда и других выдающихся юношей. Но они — лишь тени. Тогда как этот человек — настоящий, до него можно дотронуться; он не есть нечто, изваянное из мрамора или воспетое пламенными стихами. Он — друг, который дышит. Асгер прислушивался к его сердцу и легким, прижимая ухо к груди. Отвернувшись от шумов жизни, он позволял своим губам притронуться к этой коже[?]: едва заметное прикосновение, которое в первый раз показалось ему слишком дерзким, но по зрелом размышлении — все же допустимым; так что он потом повторял его ежедневно и иногда даже продлевал, превращая в некое подобие ослабленного поцелуя.

Слова, которыми они обменивались, часто бывали не совсем приличными и даже грубыми.