Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

пристально рассмотреть которого еще не отважился — да и после тоже не отважится, — и произносит забытое прощальное слово: «Адьё». — От внимания Чужака не укрылась красота этого лица. Но он скорее рассержен, чем тронут. Или его сердитость наигранная? Борется ли он с собой, потому что мальчик уже добился власти над ним? Кожа у него поцарапана. Или там глубокая, кровоточащая рана? — Кто такой этот Чужак, неизвестно. Характер его так и не прояснится, ни даже его возраст. Сверре никогда не примет в себя лицо этого человека, а случайные впечатления забудет. Он не хочет узнать этого другого. Он хочет завладеть его кораблем. Он ждет, чтобы другой назвал цену; цену, которая известна, которую он, подросток, знает — неведомо откуда; то ли он ее сам измыслил, то ли кто-то ему нашептал; — то ли соблазн и готовность быть соблазненным суть лишь невнятные вокабулы, слова без значения, которые всплывают на поверхность[?] вместе с неодолимыми <проблемами> молодых людей. — Дверная щель бесшумно закрывается. Наступает послеполуденное время. Наступает следующее утро. И снова — послеполуденное время. Наступает следующий день. За ним следуют другие дни. И каждый раз повторяется то, что было в начале. Чужак не купается. Он сидит на берегу и смотрит на мальчика — как тот играет с […] полнопарусным кораблем. Желтые паруса подняты, руль переложен на определенный угол. Сверре позволяет паруснику заплыть очень далеко. Сам он плывет рядом. Кораблю позволяет крейсировать. Он видит только эту плавучую грезу. До Чужака мало-помалу доходит, что это и есть авантюра, которую он искал; которую, направляемый какими-то силами, подготавливал, когда решился вместе с неуклюжим предметом, с этим кораблем, приехать сюда. Разве его намерение заключалось в том, чтобы день за днем давать кораблю поплавать? — Его намерением было повиноваться случаю. Он не разговаривал ни с каким демоном. Не приставал с расспросами и к своим врожденным инстинктам. Он следовал велениям собственной тайной мифологии, о существовании которой едва ли догадывался; и теперь глаза его ищут образ: этот, этот благословенно-прелестный образ, в котором обитает скудный ум — как он думает. Он уже покорился некоей силе. Он не отваживается называть ее возвышенным именем.

Он знает, что через неделю уедет отсюда, раненый — и с молитвой на устах. Да, он молится — молится Гиацинту — или Нарциссу. — Или самому Аполлону? — Или это лишь сладкая плоть, порожденная этим годом, этим летним месяцем? Только мимолетный символ? Мерцающая элегантность одного мгновения, которое будет смыто морской волной? — Это не его мысли. Он не умеет опираться на имена, слова, различные слои прошлого. Просто есть глухая, жалкая жизнь, которая хочет быть прожитой, которая имеет свое время и свое прошлое. Есть человек — случайный, неизвестный, чужой, некий Имярек, важный или неважный в такой же мере, что и любой другой. Эти дни — солнце, море, пляж, корабль, грезы — принадлежат Сверре, который обдумывает возможную цену покупки, не зная требований продавца; который даже не смотрит на другого, не испытывает к нему ни уважения, ни презрения, потому что другой для него вообще ничего не значит — помимо того, что он владеет чудовищно притягательным предметом. Дни, один за другим, проходят. Чужак предпринимает попытку как-то справиться с собственной растерянностью: либо избавиться от власти мальчика над собой, либо уж полностью этой власти поддаться. Он предлагает совершить пешую прогулку в южном направлении. Корабль они оставят в отеле. Они найдут уединенный пляж или солнечную лощину среди утесов, где можно позагорать. Они позавтракают в рыбацком лагере в Трэслёфе. Сверре не возражает. Это соответствует его желаниям. Они добираются до пляжа Пёревика. Обходят мелкую бухту Ионстака. Проселочные дороги ведут их мимо нескольких хуторов. Потом перед ними возникает возвышенность Блааскэр. Они находят лощину между утесами, поросшую скудным вереском; скалы здесь напитались солнечным жаром. Легкий ветер с моря шелестит в нескольких метрах над их головами, будто там кто-то пытается говорить с закрытым ртом. Сверре уже освободился от одежды — он, когда встал утром, предусмотрительно надел плавки — и сразу бросается в море. Чужак какое-то время смотрит, как мальчик резвится в воде, заплывая все дальше. Потом возвращается в лощину, ложится на землю, над которой образуются мерцающие воздушные шлиры. Еще через какое-то время он приподнимается и садится. Он возбужден. Он достает сигарету, сует ее в рот, но лишь через минуту, опомнившись, зажигает. И потом курит, выпуская дым через ноздри. Сверре, похоже, в этот день не испытывает особого удовольствия от воды. Он вскоре вылезает на берег, находит Чужака, растягивается — мокрый, как есть, — рядом с ним. Но солнце облизывает его, и даже влага, пропитавшая плавки, быстро исчезает в шлирах восходящих воздушных струй. «Сколько тебе, собственно, лет?» — спрашивает мужчина и в этот момент замечает, что совсем обслюнявил конец сигареты. «Семнадцать —», — отвечает, не раздумывая, Сверре. «Я думал, ты младше», — говорит Чужак. «Младше? — С чего вы взяли? — Мне семнадцать, почти семнадцать», — лжет Сверре, словно какой-нибудь видавший виды юнец, занявший позицию на уличном перекрестке. «Твое лицо — ты такой равномерно-гладкий — даже почти без пушка —». — Чужак произносит это; но он все же принимает ответ Сверре. Тот тем не менее продолжает говорить, с недетской дерзостью, преследуя тайную цель: «Взгляните на меня повнимательней! Через ткань плавок можно распознать, что там помещается нечто большее, чем сжатый кулак». Чужак посасывает сигарету. «Ты куришь? Хочешь одну?» — спрашивает он между двумя затяжками. И протягивает сигаретную пачку. «Я не курю, — отвечает Сверре, — но если вы мне позволите пару раз затянуться вашей —»«Она влажная», — говорит мужчина. «Это меня не отталкивает, — откликается Сверре, — она ведь из ваших губ —»Мужчина вынимает изо рта и протягивает мальчику почти докуренную сигарету. Тот хватает ее, делает две-три затяжки. Он ни о чем не думает; он уже преодолел брезгливость в любых ее проявлениях; больше того: сделал преодоление составной частью той самой цены, приравняв к соответствующему денежному эквиваленту. Это лишь начало, мизерная часть необходимой суммы. Чужак заговорил снова:«— Тебе не сигарета нужна. — Может, ты имел в виду, что мой рот — Не мои ли губы — хотел ты попробовать на вкус? — »Сверре, который прежде приподнялся и оперся на локоть, снова откинулся на спину; теперь он лежит, вытянувшись во весь рост. Тлеющий окурок он отбрасывает прочь, прикрывает глаза, шепчет, полностью отдавшись выбранной им роли — внезапно став семнадцатилетним юнцом, которого давным-давно закалил его убогий жизненный опыт:«— Да —»И ждет. Он ждет не напрасно. Он чувствует чужие губы на своих губах.