Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

там ни было — на мгновение парализует его. Он не отводит взгляда от Сверре; но как бы больше не видит мальчика — или внезапно видит другого — коварного юнца. А может, он просто обдумывает цену, ничего, кроме этого. Кто должен первым ее назвать? Покупатель? Продавец? Уместен ли тут вообще торг? Или в их отношения закралась ошибка, которую лучше всего немедленно устранить посредством одной-единственной ледяной реплики? — Чужак не отклоняет возможность торга. Он осторожно пытается нащупать ту цену, которая не отобьет желания ее уплатить. «Корабль дорогой, Сверре —» — «Знаю — я уже думал об этом, — наверняка он стоит тысячу крон —»Чужак улыбается. «Это модель корабля, который когда-то действительно плавал по морям. — Тысяча крон — лишь денежный эквивалент — показывающий, сколько часов требуется на изготовление такой вещи. Об этом в данном случае речь не идет. Корабль, может, стоил бы и все три тысячи, если бы был полезной вещью. Но он происходит от подмастерьев моего деда, которые, пока строили настоящий корабль, попутно вырезали и собирали его уменьшенную копию. — »; «Я его унаследовал —», «Он мне достался задаром — это нечто бесполезное, если уж быть точным. Но бывают коллекционеры, умеющие оценить такие модели кораблей… выставляемые порой и в музеях…» — «Я хочу владеть твоим кораблем…», — говорит Сверре.

И Чужак видит, что лоб мальчика покрылся потом. От груди ei'o, кажется, поднимается пар — сердце бьется быстро и сильно. Глаза Сверре закрыты, но рот открывается еще раз: «Если хочешь, можешь залезть мне в штаны». Сверре произнес эту фразу, уже стократно им отрепетированную, почти без дрожи в голосе, приглушенно. Эта фраза не им придумана. Грегор Стромбом обратился так к Зигурд Ром-даль — среди бела дня — за кустом поблизости от водонапорной башни. — С замедленной целеустремленностью поднимается Чужак. И направляется к двери. Сверре уверен, что его предложение отвергнуто. Он хотел бы вскочить; но присваивает себе привилегию больного или тяжелораненого, чье состояние окружающие учитывают и который сам знает, что нуждается в помощи. Он слышит, как Чужак осторожно, почти бесшумно поворачивает ключ в замке и как потом возвращается. Обескровленные губы Сверре приоткрылись. Его белые зубы теперь видны. Он чувствует, что пот, выступивший на коже, приятно холодит тело и рассеивает изнеможение, в которое он впал. Он потягивается. — Полчаса спустя он сидит, вместе с Чужаком, за накрытым к завтраку столом. Они не разговаривают — или почти не разговаривают. Они не пойдут вместе на пляж — так они решили. После обеда Сверре опять появится здесь. Так они решили. Завтра Чужак уедет — это неотменимо. Но время до полудня они проведут вместе. Потом красивый полнопарусный корабль будет торжественно передан новому владельцу.

Он и был ему передан. Сверре понес его домой. Он не казался ни гордым, ни смущенным, не испытывал раскаяния и не повредился рассудком. Он притащил корабль наверх, в комнату, которую делил с Асгером. После чего снова спустился по лестнице и подошел к матери. Он был настроен по отношению к ней дружелюбно; вся его строптивость, похоже, растаяла. Гемма пристально взглянула на него. Он выдержал ее взгляд. «Несколько дней назад ты нехорошо обошелся со мной, Сверре, — сказала она. — Я хочу забыть об этом и хотела бы, чтобы ты тоже забыл». Он помолчал, потом ответил: «Я всегда разговариваю так, как у меня на душе —»

Гемма опустила голову на стол, прикрыла глаза ладонями. Есть ли у нее право — вот это, что она сейчас думает, думать? Не искажает ли она реальность? Что она вообще знает о бытии, о тайном бытии своего сына? Она не знает его. Она должна признаться себе, что не знает никого из своих детей, что все они имеют собственную жизнь, далекую от нее. Авантюра Сверре, которую, как ей кажется, она представляет себе с такой большой точностью, есть не более чем ее греза — греза о покупке гордого полнопарусного корабля. Цена, дескать, — лишь маленькое отклонение от тайного онанизма-как если бы она не знала, что под молчанием или замалчиванием может скрываться безграничный порок. Разве не должна она прямо-таки хотеть, чтобы ее фантазия — фантазия неопытной в таких вещах женщины — охватывала все, что Сверре пришлось — от себя — отдать? Или случившееся было только коротким беспамятством, неумелой игрой, в которой ее сын поставил на кон свою красоту и свою еще подростковую мужественность — не пережив настоящего изменения, не почувствовав, что потерпел какой-то урон? — И разве не может быть так, что единственно только красота, красота Сверре стала той самой ценой? Что не вполне прямодушный поэт, или одержимый внешней видимостью живописец, который ищет для себя ангела в каком бы то ни было обличье, или безгранично одинокий человек, который переполняется благодарностью, если замечает поблизости от себя что-то прекрасное, с готовностью решился на расточительство и просто подарил этот корабль Сверре?

Гемма предпочла бы, чтобы ее сыну все-таки пришлось что-то заплатить, чем-то пожертвовать, что-то — со своей стороны — отдать. Почему же? Почему она хотела от него предосудительного или фривольного поведения? «Человек должен уметь быть благодарным, — шептала она столу. — Тут требуется жертва. Трудная жертва благодарности, жертва, которую можно принять за выплеск отчаяния. Разве юноши, служившие богу зерна и мира, не бродили, выманивая наружу собственное семя, по коричневым, ароматным весенним полям, поступая так из благодарности к росту и созреванию зерна, которое появится, непременно появится, — и в то же время стимулируя этот процесс расточением собственных сил? Они ходили без меча, отрекаясь от войны, смешивая самих себя с красотой растительного произрастания —»

Тут ей пришло в голову, что ведь и Эгиль в свое время не побоялся пожертвовать жизнью (прежде чем он лучше понял ее и нашел для нее применение) — чтобы добиться чего-то — победить незримую силу; — и еще из-за неотступного стремления возжелать чего-то за пределами своего вожделения.

Она стала думать о Николае, об истории его становления; — и о том, что она не знает, кого или что он любит. Его лицо — серо-восковое, словно залитое снеговым светом. […]

______________________________________________________________________

Ближайшее утро принесло другие часы, чем последний вечер. Торжественность трагического разговора, подпитываемая темнотой ночи, уступила место бодрой повседневной жизнерадостности[?]. Гемма видит теперь троих мальчиков, уже переступивших порог созревания, сидящими вместе — видит, как они с удовольствием насыщаются за накрытым к завтраку столом и тренируют ум, обмениваясь остроумными репликами, предаваясь буквоедству[?], споря о различных понятиях, наблюдениях, доктринах и феноменах. У нее нет причин жаловаться