Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

— Я не хочу сказать ничего определенного, — ответил Йоханнес, — я вообще ничего не знаю. Я просто только что додумал это до конца, вообразил себе. Вчера же я главным образом занимал свой ум рассуждениями о том, что представляю собой довольно жалкое существо — можно сказать, скелет, откуда-то выкопанный и обтянутый новой кожей; — в него лишь вдули чуть-чуть дыхания жизни — и подложили немного ватину в ляжки. Такое вот маленькое привидение, на забаву озорным и развязным хихикающим девчонкам, — такой вот предмет, который охотно сделался бы слегка близоруким.

Асгер не сумел ничего ответить. Да он и понял услышанное лишь приблизительно. Для него было совершенно немыслимо перенести это сравнение с подрагивающим скелетом на любимого друга. Его внутреннее восприятие в данном случае отказывалось повиноваться.

Теперь Йоханнес поднялся. Голому Асгеру он просто дал соскользнуть на землю, лицом вниз, как если бы трава могла заменить колени.

— Я ухожу, — сказал он, — я и так уже припозднился. Ты и без меня не останешься голодным.

Асгер продолжал лежать, как лежал. Йоханнес удалился.

Позже Асгер почувствовал страх. Ночь, которую ему предстояло провести одному, полнилась не имеющими облика страхами.

______________________________________________________________________

Если описание двадцати прекрасных летних дней[?], уже ощущающих свою связь с осенью, еще может отсутствовать в этой книге, то без истории маленького медвяно-желтого камешка по имени Фа-кос обойтись никак невозможно. Его история в действительности насчитывает много тысяч лет — она так же стара, как сами эти горы. Но ведь и капли в море, соприкасавшиеся с кожей Асгера, никогда не были сосчитаны. Все предстает перед нами в сокращенном виде: истекающие часы, речи, стаканы выпитого вина, прикосновения, поцелуи, крики с полей сражений, похабщина слов и мыслей и стоны живых тварей, которых какой-нибудь истязатель животных подвергает, как мучеников, ужасному умерщвлению. Допущение пропусков — судьба поэзии. Мы восхваляем ваятеля, считая его счастливцем, потому что он свои статуи, ничего в них не убавляя, завершает как часть реального пространства, и композитора — потому что бронзовое время его[?] фут может в зеркальном отображении обратиться вспять, и тогда начало и конец, которые прежде враждовали друг с другом, соединятся. А вот положиться на слово — значит готовить себе муку: потому что вновь и вновь между строчками поднимает голову упрямая ложь. Крики — даже самых лучших — не пошатнули закоснелый здравый смысл политиков. Юношей все еще привязывают к выкованным человеческими руками серпам смерти. А просторный ковер Земли все больше и больше покрывается пылью из-за ее бессмысленной эксплуатации. Какое слово, какой крик, какое обобщение сказанного сможет достичь слуха этих разнузданных? — Нанизывать одну историю за другой. И в очередной раз вытаскивать душу какого-то мальчика, как если бы она была кишками, из его тела. И в очередной раз требовать для этого мальчика — свободы, пространства для его жизни, которая с трудом поддается утилизации, которая непригодна для процессов, просчитываемых статистиками. Никто не пригоден для того, что может быть заранее просчитано. Однако все будут сделаны пригодными.

Йоханнес нашел камень Факос, когда […] в один из следующих дней вместе с Асгером шагал по насыпной дамбе через пролив, к Козьему острову. Это был маленький камешек: медвяно-желтый кусочек кварца, слегка просвечиваемый солнечными лучами, выброшенный на обочину дороги, а прежде поднявшийся из моря или могилы, куда по прошествии скольких-то десятилетий снова провалится. Величиной с монетку в один эре и имеющий форму чечевичного зерна. Плоско-выпуклый, но если посмотреть сверху — круглый и с закругленным краем. Галечный камень — возможно, отшлифованный в прибрежной полосе[?] неисчислимыми ударами волн; приведенный к той форме, которую он и демонстрировал в этот критический момент; обретший случайную симметричность. Йоханнес увидел камешек, поднял его, сунул в карман. И ощупывал, привыкая к приятной маслянисто-гладкой поверхности; потом ему пришла в голову одна мысль, которую он от друга утаил.

— Что это ты поднял? — спросил тот.

— Ничего особенного — просто камень. — Таков был ответ.

— Красивый? — Покажи мне, — попросил Асгер.

— Позже, — отмахнулся Йоханнес.

Всего несколько слов — и тот, к кому стремится этот одинокий камешек многамирья, забывает о них. А ведь именно ради него и ради подобных ему существует такой камешек; но камешек говорить не может. Он может только быть найденным. Кто знает, как часто его отбрасывали прочь! Но теперь пробил час, когда кто-то должен стать избранным. Все собралось воедино, все случайности соединились. Тела и души нашли друг друга. Время и место, брошенный жребий, весь целиком, — который, правда, пока добрался лишь до камешка Фа-коса. Однако в тот же час мог бы родиться и гений. И кто возьмется решать, не родился ли он уже? — Пишущий эти строки сам видел рождение одного гения. Правда, он осознал это только двенадцать лет спустя. — Но знал ли Йоханнес, что совершил, когда нагнулся, чтобы подобрать с земли какой-то предмет, обладающий совсем незначительной ценностью?

Когда друзья добрались до лагеря, они сразу освободились от рюкзаков и одежды, вошли в море и восславили этот день своим прекрасным обликом. То есть дали солнцу возможность прославлять себя через них, ведь именно благодаря его свету они сделались зримыми. Часы, один за другим, пролетали мимо, и было тепло, безветренно, все полнилось синевой. Йоханнес вспомнил наконец о найденном камешке. Он поспешил туда, где оставил одежду, выудил его из темноты брючного кармана. Не говоря ни слова, он начал ощупывать усердными пальцами пупок друга. Асгер лежал, растянувшись на песке, и только блаженно рассмеялся, когда почувствовал на своем животе руки Йоханнеса. Лежащий не знал, часть ли это большой, все еще ожидаемой радости, которая потом растянется надолго, и действительно ли это для него важно или же представляет собой нечто такое, что очень быстро отойдет в прошлое. Он закрыл глаза; он ничего не хотел, он лишь предавался своим ощущениям. Он почувствовал, как Йоханнес плюнул ему на живот и растер плевок, что сопровождалось нарочитым шорохом; как его кожу сильно — видимо, зажав ногтями — дернули, как чуть ли не десять пальцев при этом надавили ему на живот, задвигались туда и сюда, сморщили брюшную поверхность и снова ее[?] разгладили. Потом Йоханнес сказал, ткнув кулаком в самую середину его тела:

— Хорошо сидит.

— Кто сидит? — спросил Асгер.

— Камень, — ответил Йоханнес.

— Какой еще камень? — удивился Асгер.

Он приподнялся и стал рассматривать свой живот, но никаких изменений не обнаружил. На помощь ему пришло тактильное чувство. Он схватился рукой за пупок. Пупок был жестким. Жестким, как