Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

— Он сидит крепко, — сказал Йоханнес. — Кожный валик охватывает его края. Мне пришлось, вставляя его, сперва туда плюнуть, чтобы он легче проскользнул в углубление. Теперь он там присосался.

Они обменялись еще какими-то фразами, и Йоханнес отметил, что камешек улучшил внешний вид его друга. Дескать, такой цвет замечательно подходит к загорелой коже. Теперь наконец пупочное отверстие нашло свое предназначение.

— И таким образом я дарю тебе этот красивый камень на память.

Разъяснение получилось не очень внятным, потому что подарок на память обычно завершает какую-то часть пережитого, отодвигая ее в область невозвратимого. Так что пока это оставалось высказыванием, не обладающим, как казалось, никакой весомостью. Мы не будем задаваться досужим вопросом, действительно ли камешек Факос украсил тело Асгера — или сапфирово-голубая тень внутри маленькой пупочной ямки, окруженной коричневым кольцом, ничуть не хуже концентрировала всю прелесть мальчишеского облика: становясь восхитительным, расположенным непосредственно над внутренностями, средоточием тела. Медвяно-желтый камень был скорее добавком — новым ощущением, преимущество которого заключается в его необычности. Мы ведь носим на пальцах кольца, и даже если они нас не украшают, то все же соотносятся, в нашем духе, со всякого рода важными символами. — В этой книге нам уже встречался зеленый алмаз —. Он вынырнет снова, и нам напомнят, что Моцарт, столь мало одаренный в телесном плане, был тщеславен — и свою неудачную судьбу маленького человечка с непримечательной внешностью пытался компенсировать тем, что носил на пальце весьма примечательное кольцо, как если бы ему не предстояло в итоге оказаться в могиле для бедных.

Утверждение Йоханнеса — что камень, дескать, сидит крепко, безупречно обрамлен кожным валиком и ни при каком движении, вольном или невольном, не соскочит со своего места — следовало проверить. Асгер вскочил на ноги и начал исполнять танец живота, включающий всевозможные выкрутасы. Он выпячивал живот, изгибался, пыжился, откидывался всем корпусом назад, ударял себя по спине, подбоченивался, подпрыгивал, растрясая себе кишки, кружился, отчего центробежная сила зримо проявлялась в его растопыренных руках, катался по поросшей сухим вереском земле.

— С этим номером ты мог бы выступать в Тунисе, — заявил Йоханнес тоном знатока, как если бы уже побывал в тунисских кофейнях и мог компетентно судить о таких вещах.

Камень сидел крепко.

Теперь Асгер бегом спустился к морю, бросился, дико жестикулируя, в волны, поплыл, нырнул, поплыл кролем. Когда он выбрался из воды, камень по-прежнему сидел на своем месте.

Мальчик попытался выковырять[?] его пальцами. Тут потребовалась некоторая сноровка, и слюна тоже, — только тогда это удалось. Чтобы снова вставить камень в предназначенное для него гнездышко, понадобилось не меньше терпения.

— Хорошо, — сказал Асгер в конце концов, — пусть так и будет. Я в самом деле убедился, что никогда его не потеряю. Надеюсь, он меня не поранит. Но грязь наверняка будет под ним скапливаться, время от времени.

— Такой вот пупочный камень просто так, по желанию, не найдешь, — сказал Йоханнес. — Что бы это ни значило, будь это пустяк или нечто важное — или только мой каприз — или внезапно овладевшая мною безумная мысль, — но отныне ты, в одном крошечном месте, будешь каменной статуей. И был бы я не ничтожным Йоханнесом, а богом или колдуном, это каменное в тебе начало бы расти, постепенно полностью завладело бы тобой, даже твоим сердцем, в самую последнюю очередь, и ты стоял бы здесь ты ведь чертовски красив, Асгер, — только ради тебя — и ради тебе подобных — существуют, скажем так, ваятели. — Тебе следовало бы выбрать себе в качестве друга другого человека, чем я, — такого, который понимает всякие тонкости, чувствует их кончиками пальцев. — И он с досадой отвернулся.

Наступит время, когда мысль об этом камешке будет с мучительной силой распространяться от пупка по всему нутру Асгера. Чувства, страстные желания, невыполненные обещания счастья, утраченные, давно забытые, — все это будет в пупке[?] Живущего-лишь-однажды становиться зримым — хотя и останется недостижимым, существующим лишь в виде фантомов, более разреженных, чем самая разреженная греза. Но Асгера будет швырять туда, к этим фантомам, глаза его будут купаться в слезах. И другое время наступит, когда пелена забвения — которую, правда, нетрудно разодрать в клочья — окутает этот камешек. Асгер перестанет его чувствовать. Как нечто привычное, будет камень сидеть на своем месте: знак давнего каприза, по всей видимости. Так некоторые все еще продолжают носить обручальное кольцо, хотя любовь для них давно превратилась в утилитарную пользу, перебранки вытеснили поцелуи, а дети выросли свидетелями таких супружеских услад родителей, в которых любая уличная девка проявила бы больше чувствительности.

И все же никто не вправе будет похвастаться, что пользовался полным доверием Асгера, если не знал о существовании камешка. Тех же, кто знал, наберется за десятилетия жизни очень немного. Из-за робости перед своими детьми Асгер утаит от них эту тайну. Так и получится, что он сойдет в могилу, и не найдется ни одного человека, который взглянул бы на пупок умершего, чтобы проверить, остается ли этот пупок каменным. Асгер упокоится в могиле, разделив одиночество с камешком. Камешек Факос мало-помалу, проникая сквозь топь разлагающейся, а когда-то столь сладкой плоти, погрузится на дно ямы. Дюжину раз будут гробовщики выкидывать наружу кости дюжины покойников, умиравших один за другим, — черепа, берцовые кости, кости таза, когда-то скрывавшего в себе внутренности. И только в тринадцатый раз лопата захватит и камушек Факос, поднимет его, отбросит прочь, так что он останется лежать на обочине — чтобы еще раз быть найденным. Быть найденным, чтобы история Асгера повторилась. — Или в будущее закралась ошибка? И оно в конце концов сделалось прошлым? Неужели повторений больше не будет? Неужели Асгер — последний из всех Асгеров, которые когда-либо были? Неужели история человеческих могил исчерпала себя? И уже грохочет обвинительный приговор, месть изнасилованной Земли? — И человеческая гордыня достигла цели пути, так что будет разожжен огонь, который спалит всё, чтобы потом, когда покров Прошлого накроет все человечество, освободившееся пространство заняли ледяные ветры — ледяные ветры и, может быть, скудные остатки примитивной жизни? Асгер пока еще жив и носит в своем пупке камешек. Но уже грохочет белый Гром Гибели. Еще строятся мосты и спускаются на воду корабли. Но глупые и страшные молитвы религиозных ханжей портят нашу родную Землю.

___________________________________________________________________________

Хавьер Фалтин после быстрого выздоровления от столь дорого оплаченной околдованности чувственного восприятия, как он это называл, или от почти смертельного опьянения, как предпочитала выражаться