Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

безумны и бесперспективны, как ты можешь понять по приведенным мною цифрам, возможно, покажут тебе, что я опять очутился на краю познания. Я нахожусь сейчас там, где был всегда. Я действительно снова сделался тем выпачканным в грязи двенадцатилетним мальчишкой, который все это уже знал и, вместе с тем, не знал. — Я просто хочу нахватать, навалить в одну кучу все, что мне известно и что неизвестно. Я больше не чувствую себя внутренне обязанным подражать своим ученым собратьям, которые смотрят только на что-то отдельное, специализируются на чем-то отдельном, постоянно что-то расчленяют и разлагают. А обобщение результатов оставляют на волю случая. Если бы нам, тебе и мне, этой мельчайшей части человечества, не грозила непосредственная опасность — из-за моих неизменно творящих, богоподобных академических коллег, — я бы, вероятно, оставил свое фрагментарное знание в покое, пока оно не созреет, — или вообще затолкал бы его в себя, отрекся бы от него и принялся возделывать капустный огородик какой-нибудь специальной работы. — Но я решился писать, уже что-то написал. Больше того, завершенная рукопись даже отправлена в печать, за мой счет. Я бы никогда не нашел издателя для этих модернистских выплесков ярости, для богохульств и кунстштюков, связанных с проблемой изменения души. Я приложил максимальные усилия — потому что видел в этом свой долг, — чтобы моя рукопись или „книга“ сбила с панталыку любую публику, какую только можно вообразить. Моя репутация, даже личная, очень сильно пострадает. Я сделал выводы из того, что случится или, по крайней мере, может случиться: потворствуя своей склонности избегать личных неприятностей, я решил издать книгу только в 200 экземплярах — чтобы мало-помалу раздарить ее такому же количеству персон, или, правильнее сказать, чуть меньшему. Если бы то, что я намереваюсь предложить читателям, действительно было чем-то цельным, я бы, наверное, жестче держал свою трусость в узде. — Итак, мой новый опус — доказательство того, что я больше не отношусь к людям, которых воспринимают всерьез, — ты получишь скоро — одним из первых, — потому что между нами двумя дело обстоит так, что я тебя, хоть ты и мой отец, от всей души почитаю. Слово „любовь“ я употребляю для обозначения других чувств. — Чтобы сделать мое признание полным: <моя жена> в настоящее время очень на меня сердита. Она застала меня врасплох, когда я в своей лаборатории целовал одного красивого мальчика. Мне не удалось убедить ее, что это было частью эксперимента. Боюсь, после публикации моей книги она найдет себе союзников. — Я избавился от конюшни с мальчиками-подростками — мне пришлось от нее избавиться; тесть потребовал этого, пригрозив, что лишит меня уж не знаю чего — главным образом своих денег и своей дочери. — Я переносил эти личные невзгоды с большим достоинством — просто пичкал себя неадекватными гормонами, благодаря которым даже после самых бурных сцен спал крепчайшим сном. Теперь я отставил в сторону многочисленные стеклянные колбы, в которые юные человеческие самцы ежедневно собирали для меня свою мочу, чтобы я ее потом обрабатывал, — и остался, можно сказать, наедине с Ничто. Я, конечно, преувеличиваю. Ты знаешь о моих безбрежных амбициях, так что тебе я могу признаться, что снял два номера в городском отеле, где безо всяких помех продолжаю работать с лучшими (то есть самыми подходящими) экземплярами из моей подопытной конюшни — пока это соответствует моим планам и пока мальчики годятся для моих целей (что зависит от их возраста). Кроме того, есть еще наше загородное поместье, с его жеребыми кобылами и коровами, которое всегда было для меня лучшим поставщиком гормонов. Выплывать под парусом в море мне тоже ничто не мешает. В добавление к прочим радостям: <жена> снова помирилась со мной».

Письмо оставило в Хавьере Фалтине ощущение смутного беспокойства, единственным основанием для которого вскоре стало ожидание обещанной книги.

Этот пожилой человек замечал в себе неблагоприятные перемены. Даже небольшая физическая нагрузка теперь изматывала его, вызывала усиленное сердцебиение, потливость. Фалтин потел так часто, что, если этого не было, его начинало знобить. Озноб иногда нападал на него даже в теплые дни — по всей видимости, без причины. Он рассматривал свои руки. Они представлялись ему самым старым, что в нем есть. Бледные, с произвольно пролегающими венами, которые, казалось, покинули когда-то привычное для них русло. Фалтин признался себе, что эта картина, наблюдаемая им каждодневно и по многу раз — он ведь не всегда носит перчатки, — свидетельствует не только о его преклонном возрасте, но и о болезни, которая, вместе со всеми другими симптомами, отступила лишь временно, из любезности к нему или в силу своего коварства. Он знал, как с ним обстоит дело в действительности. Краснобайство госпожи Густавсон, которая взяла себе за правило вновь и вновь рассуждать о том, что Фалтин теперь совершенно здоров, он мало-помалу научился полностью игнорировать. Дни для него пролетали быстро. Ему казалось, будто его окутывает никогда не редеющая легкая туманная дымка — окутывает его взгляд, его вкусовые ощущения, его дух, его первое пробуждение утром и последнее мгновение перед засыпанием. Этим летом он приучил себя питаться очень умеренно. Он исхудал. И все же не вполне отказался от такого удовольствия, как винопитие. Он чувствовал, что богатства его фантазии приумножаются, когда быстродействующая сила вина устремляется по его старым внутренним органам. «Возможно, это ускорит мое старение, — думал он иногда, — но во мне все равно уже ничего не спасти. Даже гормоны, которые Фроде добывает с помощью своего табунка подростков, мне бы не помогли».

Пока продолжалось лето, он еще обуздывал в себе нетерпеливое ожидание книги. Но в один из первых сентябрьских дней, который выдался сумрачным и ветреным, он написал Фроде: он, мол, просит, чтобы тот подарил ему, отцу, один из первых экземпляров, которые придут из типографии; его бы удовлетворил даже пробный экземпляр. Два дня спустя Хавьер Фалтин уже держал в руках книгу сына. Пути отправленного им письма и бандероли пересеклись. Сентябрь опять сделался погожим и теплым — настолько теплым, что Фалтин с книгой в руке отправился на пляж, жадно предвкушая встречу с солнцем и с этим документом свободного духа. Он прочитал:

«Я не предпринимал — с целью использовать их в качестве основы для книги — никаких опытов над животными, причиняющих, если судить по человеческим меркам, настоящие страдания подопытным существам. Приняв решение окончательно отказаться от вивисекции, я тем самым поставил под вопрос свою научную карьеру биолога-практика, наблюдающего различные процессы на живых организмах. Я пошел на это сознательно; и не потому, что моя решимость