Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

и масса одержимых собственным бытием заключили союз против подлинного сострадания, поскольку оно требует — в качестве нравственного императива — самопожертвования, непритязательности, человечной жизненной практики <…>

<Тетрадь>

Заметки и эпизоды к «Эпилогу»

Супружеская измена

На пороге открытой двери они обнялись еще раз. Николай быстро пересек маленький палисадник. Ингер медленно закрыла дверь. Она чувствовала себя усталой и одновременно радостной. Она на мгновение заслонила лицо рукой, прикрыла глаза. В темноте этих секунд еще раз окинула взглядом <прошедшие> месяцы. Месяцев было восемь; это она знала точно. Вот уже семь месяцев она носит в утробе ребенка. Пятьдесят или пятьдесят пять раз по два часа, когда она тайком принимала Колая в родительском доме, затворившись с ним в своей девичьей комнате. Невыразимая, (но как у затравленных животных), радость, которую они получали друг от друга. Его нагота и ее нагота. Его воля сделать ее беременной и ее воля стать беременной. — Это была первая секунда той тьмы, которую она сама для себя создала. — Турбулентное время: конфликт с отцом, свадьба, экзамен на аттестат зрелости, который ей пришлось сдавать в одиночку, отдельно от одноклассниц, обустройство в новом жилище, экзамены, которые должен был сдать Колай и которые закончились только неделю назад. — Вторая и третья секунды. — Эти ночи, когда они полностью принадлежали друг другу, уже не чувствуя себя затравленными или испуганными животными, эти игры друг с другом, всегда заканчивающиеся сном; сном, приправленным солоноватым ароматом плоти, с ощущаемым рядом дружеским человечьим теплом, тем теплом, что обрело зримый облик. — Она немного задержалась на этих счастливых вечерах и ночах. Потом подумала о Тутайне, соучастнике всех этих счастливых событий: товарище Колая, который живет вместе с ними в этом доме, внося отнюдь не малозначимую сумму в их семейный бюджет —; Ингер, правда, не понимала его роль в их совместной жизни. Он, несомненно, чувствует себя чем-то обязанным Колаю — и несколько лет, пока тот учился, о нем заботился; он и в эти последние восемь месяцев им обоим во всем помогает — неустанно, как добрый дух. Он, похоже, молод — его возраста она не знает — и необычайно привлекателен; цвет кожи его лица и рук кажется лессировкой по бронзовому подмалевку. Ингер мало с ним разговаривала; она принимала все, что он для нее делал, без благодарности — как ей сейчас подумалось, в духе доверительных отношений, которые непонятно на чем основываются, если уж говорить конкретно о ней.

Она отняла руки от лица, открыла глаза, потянулась. Она воспринимала эту приятную усталость как благой дар, а не как результат переутомления. Она была в хорошем настроении, потому что наступил, наконец этот день, когда Колая нет дома. Он должен был дирижировать концертом в другом городе, и они договорились, что он вернется не на вторую ночь, в поздний час, а лишь на следующий день, утром. Так что возникла маленькая пауза в их совместном счастье — и Ингер это вполне устраивало. У нее впереди оставалось много часов, чтобы поразмышлять, например, о том, что ей будет только неполных двадцать, когда явится на свет их малыш. Да, она сможет, наконец, вдосталь подумать об этом ребенке, которым, увы, слишком долго пренебрегала. Он был внутри ее, там он рос как нечто самоочевидное. Там получал пищу, но ему уделяли мало внимания, потому что существовало множество других важных проблем, которые следовало обдумать или упорядочить, — и прежде всего сам Николай, этот большой ребенок, главный объект заботы в жизни Ингер, ублажавшей его наслаждениями и всяческими коварными доказательствами любви, бесконечными разговорами и столь же бесконечными поцелуями и прикосновениями. И наконец, не следовало забывать о налаживании нового домашнего уклада, которым, правда, занималась главным образом помощница по хозяйству. — Ингер, значит, хотела, ни на что не отвлекаясь, подумать о ребенке: нарисовать в своем воображении, как он появится на свет и какие изменения это привнесет в их жизнь. Наконец, она должна была погрузить во тьму своего тела заверение, подтверждаемое все новыми клятвами, что малыша уже теперь любят и что он будет любим всегда.

Кроме того, она собиралась — во второй половине дня — навестить Тутайна в его комнате, чтобы в той или иной форме выразить ему свою благодарность, преданность, дружеские чувства. Она хотела — впервые — поговорить с ним начистоту, выяснить причину его привязанности, подлинную правду о <его> близких отношениях с Николаем. Она, как ей казалось, догадывалась, что тут скрывается какая-то тайна. Она не боялась этой тайны, о чем бы ни шла речь. Она была настолько убеждена в порядочности обоих мужчин, что не увидела бы в них никакого изъяна, даже если бы узнала, к примеру, что в прошлом они часто целовались и лежали рядом, обнявшись. Такие вещи случаются, как она знала. Ничто в этом ее не встревожило бы. Она была счастлива своим теперешним одиночеством, мало-помалу наполнявшимся красивыми и легкими мыслями, — а также телесной расслабленностью, которую объясняла, не без самодовольства, тяжестью собственного тела, в последнее время не то чтобы чрезмерно, но все же прибавившего в весе. Она принялась рассматривать себя в зеркале. Кто не знал, что внутри ее уже обжилась судьба, рассчитанная на девять месяцев — значительный временной отрезок, которой остался позади, — вполне мог бы принять Ингер за юную девушку, пусть и несколько полноватую. Она от души рассмеялась, глядя себе в лицо, и опустила глаза на живот, все-таки несколько округлившийся.

Она поспешила в кухню, чтобы обсудить с помощницей по хозяйству предстоящие дела. Потом так же поспешно поднялась по лестнице на верхний этаж, постучала к Тутайну. Он был у себя. Она остановилась на пороге и сказала, что хотела бы зайти к нему во второй половине дня; спросила, будет ли он дома. Он это подтвердил.

— Мы еще раньше увидимся за обедом, — сказала она.

И потом сразу вышла из комнаты, запрыгала вниз по ступенькам. «Он почти всегда дома, когда не занят по службе», — успела подумать.

На кухне Ингер опять перекинулась парой слов с помощницей. О том, что обед сегодня должен быть праздничным. Потом она послушалась наития, неожиданного для нее самой: вошла в гостиную и прилегла на кушетку, укрывшись шерстяным одеялом: чтобы, не закрывая глаз, предаться грезам, отдохнуть и поиграть со своими мыслями. Сперва она сопровождала Николая в его путешествии. Он сидел в поезде и читал партитуру — настолько погрузившись в нее, что не думал ни о Тутайне, ни об Ингер, — а о ребенке в ее теле вообще