Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

и наполовину безнадежно испорчен; дескать, на все неудавшиеся места нашего мира следует налеплять по пластырю-песенке. Даже убийца, болтающийся на виселице, может стать поводом для остроумного стишка.

— Колай устроен по-другому, — сказала Ингер.

— Кто взялся бы об этом судить? Умный промолчит, и простодушный тоже промолчит. Как бы то ни было, они стали неразлучной троицей. И вместе кое-чего добились: написали комическую оперу, которую принял к постановке Королевский оперный театр. Мы, вероятно, увидим ее на сцене в следующем году или еще через год и тогда же услышим музыку этих троих. Однако тут не обошлось без обмана. Сикстус Бьёрк — известны два человека с таким именем: дядя и племянник. Дядя уже умер; он тоже писал музыку; и, как говорят, знал толк в своем ремесле. Имя Калле Кьедерквиста с обложки партитуры исчезло, потому что сам он за истекшее с той поры время успел занять какую-то церковную должность; а Николай Бон, как можно понять, был автором либретто. В общем, дирекция театра могла перепутать молодого Бьёрка со старым. И — перепутала. Она рассмотрела это произведение и в конечном итоге даже возгордилась, что почтит одного из известных шведских композиторов блеском заранее разрекламированной премьеры.

Тайн на какое-то время умолк.

— Написанием комической оперы приятели занимались два года; но не она была главным событием тех лет. — Так он возобновил свою речь. — Рыжий часто напивался. Он не знал, куда девать собственные телесные силы. У него было неизменно пунцовое лицо, а кожа нечистая, усеянная воспаленными точками. Только кисти рук — тоже пунцовые, с рыжеватыми волосками, — были гибкими и красивыми; они походили на самостоятельных существ, находящихся у него в плену.

— Ты ведь сказал, что он еще во время учебы так замечательно играл на органе, как вряд ли кто другой.

— Да, но игрой на органе не исчерпывается жизнь мужчины. Мы не хотим признать, что человек способен проклясть все другое, что, вообще-то, и делает его жизнь наполненной, если ему не хватает чего-то одного, — и тем не менее это так —

— Ты имеешь в виду —

— Я не хочу употреблять настолько грубое слово, чтобы оно соответствовало моему пониманию подобных вещей. Ну, можно спрятаться за словом «любовь». —

— Разве это слово неправильное?

— Сам человек не есть нечто правильное. Он не выполняет обещаний, которые дает. Человек очень мало что значит. И время навязывает ему свою волю. Когда, скажем так, я был правильным Тутай-ном? В каком возрасте? В какое время года? Кто взялся бы ответить?

Ингер испугалась и попыталась утешить его. Он тотчас выказал готовность забрать свои слова обратно, устранить то, что сам только что сказал или выразил в форме вопроса. Но разговор, когда возобновился, от этого не сделался менее жестким.

— В один прекрасный день Рыжий объявил, что женился. Оба приятеля поначалу не хотели ему верить. Они ведь никогда не слышали, что у Калле Кьедерквиста есть невеста. Они восприняли его сообщение как плохо <продуманный> обман. Но Кьедерквист не солгал им. Все объяснялось тем, что он внезапно перестал понимать, как ему обходиться с собой. Он едва не свихнулся, потому что обладал крепким телом — скорее уродливым, нежели привлекательным, — которое в какой-то момент обрело над ним власть. А он не знал почти ничего об этом теле и его воле. Маленькая госпожа Кьедерквист была не миловидной и не уродливой, не скрывала в себе ни духовность, ни бездуховность; она не отличалась особыми достоинствами, но и не несла на себе клеймо позора. Она просто в нужный момент оказалась рядом; она могла бы — для Калле Кьедерквиста — еще сколько-то времени оставаться рядом, вести его хозяйство, может, даже родить ему детей. А когда-то, через много лет, сошла бы в могилу. Для Калле такая женщина означала решение всех проблем. Он мог теперь стать выдающимся органистом, образцовым руководителем хора. — Когда Сикстус Бьёрк и Колай — после первой встречи с госпожой Кьедерквист — поняли, что отныне могут рассчитывать только друг на друга, они стали обсуждать, как следует отнестись к происшедшему. Оба были удивлены и опечалены. Действительно ли сам Бог придумал эротику — вот что они хотели знать. Сикстус Бьёрк заржал, как конь, и отрицательно тряхнул головой. — Мол, будто нельзя найти себе девчонку без свадьбы! Да он хоть сейчас оприходует целую дюжину, и каждая будет получше, чем госпожа Кьедерквист.

— А что, эта женщина настолько не заслуживает уважения, что позволительно насмехаться над ней за ее спиной?

— Ох — дорогая Ингер — если бы любовь была арифметической задачкой — чем-то постижимым для ума — или обладала теми качествами, которые мы ей приписываем, тогда мы все претерпевали бы гораздо меньше невзгод. Ты просто еще не поняла, но мне кажется, когда-нибудь поймешь, потому что ты красивая и умная: полная чепуха та заповедь, что мы можем любить только одного-единственного человека, одно-единственное дело, одно-единственное животное — что мир приоткрывается для нас только в одном[?]-единственном крошечном месте. — Нет, настолько убогими мы все же не были задуманы; настолько убогими можем сделать себя только мы сами. И озорной, жизнерадостный Сикстус хотел выразить своим высказыванием только то, что Калле Кьедерквист сам сделал себя убогим.

Ингер была очень смущена таким толкованием. Она неотрывно смотрела на Тутайна, пока тот говорил.

— Это должно быть наставлением и для меня? — спросила она неуверенно.

— Мы многое слышим, но запоминаем немногое, — сказал он и на какое-то время умолк. — Троица продолжала работать над комической оперой. Но теперь между каждым и каждым другим из них воздвиглась стена. И отчуждение день ото дня нарастало. Нельзя сказать, что каждый теперь избегал двух других. Они встречались так же часто, как прежде; вот только взаимопонимание между ними иссякло. Лишь с несказанным трудом завершили они работу. Теперь стало очевидно, что они никогда и не были друзьями. Они оказались случайно высыпанными в одно место — как зерна пшеницы, овса и ячменя. Каждое из этих растений имеет свою ценность; однако плоды у них разные. Калле Кьедерквист стал теперь семейным человеком и занимался поисками церковной должности. У Сикстуса Бьёрка в голове по-прежнему были сплошные песенки, время от времени он отправлялся с очередной[?] девицей в дом свиданий, тогда как Колай —

— Что же было с Колаем? — спросила, затаив дыхание, Ингер.

— Он погрузился в себя. Я очень боялся за него. Ничто в нем, казалось, не шевелилось, не развертывалось. От него веяло жутковатым самоотречением. Мне часто думалось, что дух его застопорился — и не только дух. Порой по ночам, когда меня