Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

что сейчас пожую мятные пастилки. — Я не мог бы сказать, доволен он мною или нет. Для него это различие ничего не значило. Наш с Николаем эротический заговор пока что имеет успех и, может быть, останется успешным и впредь — вот что твердо знал мой омраченный, отравленный мозг. Я был на теневой стороне, он — весь на свету. В этом и заключалась опасность для нашего начинания. Если бы я преждевременно изнемог, все могло пойти прахом. Мысль, которая не имела четкого контура. В тот первый раз я разжевал пастилки. А может, и обошелся без них, подумав: сойдет и так; пусть изо рта такого, как я, воняет.

Ингер не выказала ни сострадания, ни сожаления. Она все еще держалась сдержанно.

— Ты избегаешь слова «любовь». Почему ты <не> принимаешь в расчет то чувство симпатии, которое я и Колай с самого начала испытывали друг к другу?

— Человек не принимает в расчет те факторы, которые и ему самому[?], и другим доказали свою ненадежность. — Если бы я тогда раскрыл свое гнилое сердце — если бы выразил возмущение — тем, что Колай совсем не считается со мной, использует меня лишь как пешку, которой можно пожертвовать ради выигрышной шахматной комбинации; — если бы показал, как горячо я хочу выиграть для себя хоть малую толику твоей миловидности —

Тутайн замолчал, не завершив мысль. Он испугался того, что произнес слово «возмущение». Он собирался сказать «печаль». Но поправлять сказанное не стал.

— Теперь, пожалуй, мой черед говорить, — медленно начала Ингер и отхлебнула ликеру. — Ты тут намекал на разные вещи; но все-таки так и не раскрылся, не показал мне себя. Едва ли ты мне доверяешь. Должна ли я сказать первая, что я очень тебя люблю, что хотела бы стать твоим другом?

— Ты начинаешь с фальши, — сказал Тутайн.

— Какая разница, фальшиво я начинаю или не фальшиво. Ведь все сводится к тому, что я должна тебя кое о чем спросить.

— Ну и —? — Тутайн долго смотрел на Ингер[?], испытующе.

— Ты когда-нибудь любил хоть какого-то человека? — спросила она.

Тутайн был застигнут врасплох; но тотчас начал мысленно перебирать события, составлявшие его жизнь. Они теперь тянулись мимо него: образы людей, когда-то для него значимых, — тех, с кем он соприкасался телесно, кому <напрасно> предлагал себя, кого уничтожил или внутренне отверг, кем злоупотребил в своих целях, кого испытывал на предмет того, устоят ли они перед ним —. Процесс такого вспоминания застопорился, когда внутри его сгустился образ юного графа Стоффана[?].

— Я однажды встретился с человеком, который нравился мне, как никто другой, — сказал он.

— Ты его любил?

— Это неточное слово. Он мог бы изменить меня. Мои инстинкты, возможно, тогда настолько смягчились бы, что я имел бы право говорить о любви. Но то была лишь мимолетная встреча. Мы с ним не подвергались испытанию друг другом. Мы только обменялись несколькими десятками слов, не особенно внятных.

— Значит, это не мог быть Колай, — сказала Ингер.

— Нет.

— Что же в таком случае связывает тебя с Колаем? — спросила она утомленно.

Тутайн некоторое время смотрел в пространство.

— Навязанная мне преданность —

— Продолжай, — попросила Ингер.

— Мы с ним встретились в одной сельской гостинице. Была зима. Было очень холодно. Кроме нас — никаких постояльцев. Он — подросток пятнадцати или шестнадцати[?] лет, очень ребячливый. Он тогда подвергался большой опасности. Ибо в первый раз столкнулся с феноменом собственной жизни. Еще не имея надежного представления о себе. Он хотел стать музыкантом. Можно подумать, что в этом захолустье нас с ним свели какие-то вышние силы. Мы оба самым плачевным образом мерзли. Этот холод и соединил нас. Ночью я проник в его комнату, чтобы рядом с ним, в его постели, согреться. Он заговорил о своих братьях Асгере и Сверре. Он, мол, никогда для них не был равноправным товарищем по играм. — Тутайн таким образом упростил метафизическую значимость той встречи, сведя ее к чему-то банальному, случайному, необоснованному. — Два или три дня мы провели вместе в этом уединенном убежище. Гигантские, запорошенные снегом леса повсюду вокруг делали наше одиночество еще более ощутимым.

Ингер неотрывно смотрела на говорящего.

— Чтобы согреться, ты прокрался в его постель, — повторила она, — и две или три ночи, проведенные у него под боком, обременили тебя обязательствами на многие годы вперед, на всю еще предстоящую тебе жизнь? Должна ли я отнестись к такому признанию с пренебрежением или с восхищением?

— Он ведь доверился мне.

— Почему он доверился тебе?

— Почему он любит тебя?

— Он не властен над этим — так же, как я.

— Можно выразить это и по-другому, Ингер. Нам швыряют какую-то жизнь, и она становится нашей. Мы вынуждены ее принять. Никто не поможет нам от нее освободиться и не даст другую, взамен. В ней уже содержится все, что нам предстоит. Все недостачи — свойственные нам желания — и небольшой дар, приготовленный для нас. — Ты разве сама выбирала Колая? — У тебя не было выбора. Ты не имела возможности сравнить его с другим человеком. Просто в определенный час он оказался рядом. Может, для тебя это был час упадка сил или обостренной чувственности; может, ты была тогда особо предрасположена к радости или испытывала любопытство — может, она просто застигла тебя врасплох, такая игра —

— Прекрати!

— Почему бы нам не называть то, что случается в реальности, правильными именами? — Я встретил Колая в уединенном пустынном месте этой страны — без предварительной договоренности. Мы были сведены воедино. Мы не противились этому, потому что оба — каждый на свой лад — убеждены, что сопротивление не поможет, если уж наше бытие имеет такое содержание: что мы должны столкнуться друг с другом. Кто из нас двоих мог бы убежать? — Ты ведь тоже не убежала, Ингер. Ты открыла Колаю объятия; — я же пообещал поддержку. Так ли велика разница, если присмотреться? — Ты дала ему что-то от себя; я тоже дал ему что-то от себя.

— Я этого не понимаю, — сказала Ингер и потерла руки, как если бы озябла. — Ты не хочешь рассказать мне полную правду. Да и необходимости такой больше нет. Я знаю одно: что вы — каким-то образом — прикованы друг к другу. Это мне придется принять как данность. Впрочем, примириться с нею не так уж трудно: потому что ты — я не могу сразу подобрать подходящего слова, — потому что ты — великолепный — достойный любви человек; — ты кажешься мне вторым «я» Колая. Более зрелым; — но дело