Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

терзал страх, я прокрадывался к нему в комнату, желая убедиться, что он еще дышит. В этом я часто сомневался, даже когда он живьем стоял передо мной и со мной разговаривал — (Тутайн намеренно умолчал или действительно забыл о том, что Николай тогда выпросил у него разрешение еще раз — на несколько недель — съездить на Фастахольм и что вернулся оттуда внутренне совершенно преобразившимся. Может, и понятно, что Тайн об этом забыл или умолчал, ведь о предстоящей свадьбе Калле Кьедерквиста стало известно именно в дни возвращения Николая.)

— Ты любил его, Тайн, — ты любил его —

Тутайн не счел нужным внести ясность в этот вопрос. Он не хотел лгать, но не хотел и опровергать такое предположение. Еще никогда разговор не заходил о его страхе, его животном страхе, о взятом им на себя обязательстве, об одном демоне и одном ангеле. Ему не доводилось любить кого-нибудь так, чтобы любовь не сопрягалась с опасностью принесения в жертву любимого человека либо себя самого. (Это ему только сейчас пришло в голову.) Он был немилосердной почвой. Которую можно вспахать; но нет гарантии, что река не смоет ее. Ингер его не знала. Колай, тот хотя бы знал, что однажды стоял перед Тутайном в холоде <заснеженного> леса в качестве приготовленной для убоя жертвы — хотя бы это Николай знал — даже если не знал, не догадывался о более глубинных коллизиях.

Однако о случившейся однажды внутренней смерти, о неподвижности юной души Николая Тутайн хорошо помнил. Он ведь в то время следил за Николаем, стараясь не пропустить ни одного нарушения его жизненного уклада: скажем, знакомства с проституткой или внезапного появления какого-нибудь избранного друга. Но ничего подобного не наблюдалось. Колай был таким же одиноким, как и его покровитель; и даже еще более одиноким: с той поры, как свадьба одного приятеля — и начавшееся увлечение другого девицами легкого поведения — разрушила их дружеское сообщество. Колай работал. Самым неестественным Тутайну кажется сегодня — как, впрочем, казалось и тогда, — что мальчик работал словно одержимый: с той безотрадностью или безутешностью, которая может быть свойственна разве что музе — какой-нибудь музе, не способной на любовь и страдающей бесплодием.

— Я не знаю такого слова, которое выразило бы его тогдашнее состояние, — объяснял Тутайн. — Он казался мертвым; но продолжал двигаться, и его мозг работал. Порой я подозревал, что он принимает наркотики; но это не подтвердилось. Шнапса или вина <он> тоже не пил. Ел же на удивление мало; наверное, так можно сказать; но все равно оставался умеренно худощавым, как любой молодой человек.

— Он был несчастлив, — сказала Ингер, чтобы помочь с поиском нужного слова.

— Нет, Ингер, когда человек несчастлив, это проявляется по-другому. Он был покинут самим собой. Руина корабля, которую гонит течением, но которая не может затонуть, потому что населена призраками. Был бы он не из плоти и из костей, я бы сказал, что его душа превратилась в точно действующий автомат. Я считал его пропащим человеком.

Она закрыла лицо руками. Когда же снова взглянула на Тутайна, сказала:

— Но он ведь был еще очень юным.

— Именно это — что он был еще очень юным и вместе с тем обширные ландшафты его Внутреннего казались опустошенными — наполняло меня тревогой. И такое его состояние продолжалось больше года. Наши с ним разговоры не имели никакого содержания. Но вдруг, в один прекрасный день, он заговорил. Он начал предъявлять претензии, требовать: он требовал — от меня, от судьбы, от Мироздания — почти невозможного. Он, как выяснилось, много недель или месяцев чуть ли не день за днем останавливался напротив входа в лицей, чтобы понаблюдать за старшими девочками, выходящими после окончания уроков на улицу. Он внимательно их рассматривал: как они идут, как держатся, как улыбаются или возмущаются, какими привлекательными чертами наделены, какого рода естественностью или кокетством — и какого каждая из них роста —

— Знаю, знаю, — перебила Ингер, — его выбор пал на меня.

Она рассмеялась; но какая-то горечь, неотделимая в ее представлении от этого момента, тотчас потушила смех.

— Он знал о тебе всё: твое имя, возраст, где ты живешь, профессию отца; и что ты у него единственный ребенок —

— Улицу, номер дома, телефон; и что моя мама — видная женщина, которая держит бразды правления в своих руках; и что у нас есть кухарка и помощница по дому — и еще целый ряд совершенно зряшных подробностей —

— Он требовал, просил, угрожал, вел себя как псих.

— Как невоспитанный ребенок, — поправила Ингер.

— Ты вряд ли догадываешься, к чему он меня принуждал.

— К чему же?

— Я должен был добиться брака или, по крайней мере, любовной связи — между тобою и им — неважно, какими средствами. Похищение, нападение, насилие — какое угодно коварство, какое угодно преступление — его бы устроил любой вариант.

— Ты преувеличиваешь, Тайн.

— Ни в коей мере. В нем разгорелся пожар; иссохшие нивы его души оживились пламенем — превратились в сплошное багряно-рокочущее море. Речь его полнилась насилием, угрозами и обещаниями. Я никогда не наблюдая ничего подобного ни в одном человеке. Нам доводилось слышать, что некоторые из-за сверхмощного любовного чувства кладут конец своей жизни или сталкивают в могилу любимых: проклинают их, уничтожают, в интересах смерти обращают ее серпы против непричастных и невиновных. Но Николай вообще ничего не делал, да и не хотел делать. Не хотел даже заговорить с тобой: это я получил от него поручение, которое должен был любой ценой выполнить, — как шпион, который, рискуя собственной жизнью, перебирается через линию фронта к противнику. По какому праву он этого требует, он не объяснял. Это был приказ. Он даже не сомневался, что я такой приказ выполню и добьюсь успеха. Никаких инструкций он мне не давал.

Ингер почувствовала неловкость. Николай никогда не рассказывал ей, как начиналась их совместная авантюра. Она отпила немножко ликера.

— Я стал думать. Я вспоминал свое прошлое. Оно не было счастливым; но все же в своих начинаниях я порой добивался кое-каких успехов; — проигрыши, конечно, тоже случались. Мне предстояло переиграть самого себя. Я вспомнил о своих качествах: о том, что достиг высокого мастерства в искусстве вызывать симпатию у большинства людей; что, даже если сам я к этому не стремился, только немногие могли мне противостоять; что я способен на всё. Все то, что люди, в случае крайней нужды, позволяют себе или совершают, я тоже, как я понял, могу совершить, и столь мощного рычага мне даже не