Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

— Что ты хочешь этим сказать? — неуверенно спросила Ингер.

— Просто дать тебе общее представление обо мне, — ответил Тайн. — Наперед я свой план не обдумывал. Потому что человек заранее не знает, как он переберется через нейтральную полосу. Я все же попал на ту сторону. Я достал кольцо с большим зеленым алмазом, надел себе на палец и нанес визит твоей матери. (Подробности должны быть описаны раньше.) Ровно через шесть дней я стал ее любовником.

Рука Ингер, как раз в этот момент потянувшаяся вперед, отдернулась. Тутайн заметил это. Он твердо взглянул в лицо молодой женщины; рот ее слегка приоткрылся и втягивал воздух, как после стона.

— Ты разве не знала? — спросил он.

— Догадывалась, — ответила она.

— Подозреваю, ты лжешь, — сказал он. — Колаю я всё рассказал. И вряд ли он утаил это от тебя.

Она опустила голову и густо покраснела.

— Я думала, намека будет достаточно, — сказала чуть погодя.

— Нет, для меня это было бы слишком горько. — Ты пришла, чтобы поблагодарить меня — так ты выразилась. Но что это за благодарность, если благодеяние, к которому она относится, может быть названо только приблизительно? — Мы знаем друг друга мало; но я ведь изменил твою жизнь — по поручению другого, — и жизнь этого другого тоже изменилась. А вы оба даже не взглянули на меня. Вы не заметили, что я остался лежать на дороге. — Он внезапно смягчил голос. — Прости, — мне […] не пристало жаловаться или кого-то обвинять.

— Давай поговорим об этом. Я ведь не из вежливости к тебе пришла. Я всерьез хочу завоевать твою дружбу — или, по крайней мере, лучше тебя узнать. Я и сама не собираюсь от тебя прятаться.

Тутайн наполнил рюмки.

— Хочешь, я сварю кофе? — спросил он.

— Нет. Это отнимет у нас время.

— Не знаю, на сколько лет я выгляжу; но я хочу сказать, что со мной обходились не лучшим образом — так, как страдающая от одиночества деспотичная матрона обходится с каким-нибудь конюхом.

Ингер страшно смутилась. Она не знала, что на это ответить. Но потом все же решилась заговорить.

— Ты очень молод, Тутайн. Ты нравишься девушкам, я уверена. Кто — или что заставило тебя вступить в связь с моей матерью, если тебе это было противно? Этого потребовал Колай? Неужели он обладает над тобой такой властью? Или тайна, соединившая вас, тянется так далеко во тьму?

— Он требовал тебя. И другого пути не было. Он хотел, чтобы я ему помог. Я однажды поклялся, что в случае крайней беды, представляющей угрозу для жизни, поддержу его. Теперь его жизни грозила беда. И существовал только такой путь.

Подумай сама: он был студентом консерватории, ничтожеством в глазах твоих родителей. Ты его не любила, ты даже не знала о нем. Он не был особенно сильным или привлекательным. Любой заурядный Адонис с грубым костяком легко одержал бы над ним верх благодаря своему бахвальству и умению нравиться. Я должен был разрекламировать его, вытащить на свет присущие ему незримые достоинства: врожденный ум, музыкальное дарование. Я должен был представить его как гения, как избранника, как человека исключительных качеств. И это — это восхваление — должно было дойти до тебя из уст твоей матери. Не мог же я все это тебе наболтать по дороге из школы домой. Разве ты стала бы меня слушать? — Нет. Ты бы запретила мне тебя провожать. Только на шестой день я смог набросать какой-то конкретный план. Только с помощью твоей матери удалось бы свести тебя и Колая. Ты должна была, прежде чем впервые с ним встретиться, уже знать кое-что о его особенностях. Он должен был сразу показаться тебе отличным от заурядного студента. Твоей маме предстояло сыграть роль сводни.

— Он понравился мне сразу, — возразила Ингер.

— Правда? Ты не обманываешь себя? Не соответствует ли твое воспоминание более поздней действительности? Не воспринимала ли ты его совершенно необычное поведение скорее как игру — как новый для тебя эротический опыт — как неожиданность, к которой ты не была подготовлена? Больше того: не нежданная ли свобода, которую, благодаря мне, предоставила тебе мать, вызвала у тебя это опьянение — скорее чувственное, чем сопряженное с грезами и размышлениями, подготовленное подлинной потребностью?

— Что для меня все было неподготовленным, неупорядоченным, неожиданным — что я, можно сказать, сразу из детства была вброшена во взрослый восторг — без страха, без раскаяния, без желания отменить случившееся, сделать его как бы недействительным, — именно это возвысило меня, сделало свободной и уверенной — и дало мне уверенность, что я люблю. Я считала себя избранницей, потому что могла отдаться ему с ничем не омраченными ощущениями.

— Ты так говоришь, — ответил Тутайн. — Может, и вправду ты пережила тогда важные[?] для тебя часы. — Это случилось неделей позже. Но мой дух в те же часы наполнился отвращением. Я, пока исполнял свою рабскую службу, держал глаза закрытыми. И только потому, что существует эта механика — мысленные образы, — эта бездна во мне, это одиночество, эта вечная неудовлетворенность, — только поэтому мне удалось противоестественное. После я почувствовал отвращение — глоткой; я его чувствовал как какую-то гниль. Я попросил стакан коньяка. Когда госпожа Антин принесла бутылку, я взял стакан для воды, наполнил его и опустошил в два или три приема. Твоя мать крайне удивилась; но восприняла это как доказательство моих необычных мужских достоинств или как способ подкрепить силы. — Потом она радовалась, что это вошло у меня в привычку. Порой, когда на душе у меня было совсем скверно, я проглатывал подряд даже два стакана, наполненных брантвейном. И ведь каждый раз такое свидание продолжалось долгих два часа…

Для тебя-то с Колаем они пролетали быстро. — А потом эти встречи в гостиной! Вы приходили через дверь в глубине помещения, радостные, раскованные — и все же слегка утомленные; — Колай, может, чуть более бледный, чем обычно; ты — раскрасневшаяся, прелестная, внутренне расслабленная. Я смотрел на тебя. Я в этот момент как раз входил через противоположную дверь или уже сидел на стуле в торце стола, чтобы ни на секунду не пропустить ваше появление. Твоя мама, что она делала? Я не следил за ней. Я всякий раз был занят лишь тем, что пытался приманить к себе луч твоего очарования —. Даже малейшая готовность, с твоей стороны, заметить мое присутствие служила мне утешением. Когда потом я выходил с Колаем из вашего дома и вдыхал более свободный воздух улицы, меня пошатывало. — «Ты, видно, опять перебрал спиртного», — журил меня он. — Я отвечал,