Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

быть другим, чем другие, так уж велика или мои нравственные устои особенно непоколебимы. Нет, мне просто повезло — в том смысле, что я женился на богатой женщине. Мы живем на доходы от продажи пива, которое другие охотно пьют, и опасность скатиться к судьбе бездельника для меня не была сопряжена со страхом перед нищетой. Мой путь к познаниям, которые доступны для моего духа, лишь потому отличен от пути моих не менее усердных коллег, что мне противно вводить анатомический скальпель в живое существо, у которого отнята любая возможность сопротивления и движения, но только не способность испытывать боль. Я выбрал слово „противно“, чтобы с самого начала отказаться от претензии на то, что я хороший человек. Правда, я считаю по крайней мере некоторых своих собратьев по биологии людьми порочными. Я на протяжении многих лет ежедневно пожимал руку одному коллеге, о котором знаю, что он прооперировал живьем, самыми разными способами доведя до смерти, примерно от четырех до восьми тысяч мышей, крыс, морских свинок, кроликов и собак — не добившись хоть сколько-нибудь заметного научного результата. И я без внутреннего сопротивления подавал этому человеку руку — собственно, даже не чувствовал возмущения —. Пока однажды не обнаружил в себе ненависть к нему — совершенно неакадемическую эмоцию, оценочное суждение. Я занял враждебную по отношению к нему позицию. Я причислил его к группе ученых, которых — с очень малой долей философской уравновешенности — был готов назвать людьми порочными, безответственными. Такая позиция — принятая мною со страстью, но немудрая, — на какое-то время даже привела меня к тому, что я стал клеймить методы науки, подобные образу действий этого моего коллега, как садистские, вырожденческие, преступные, опасные, как бесчеловечные — больше того, как противоестественные. — Позже я сам убедился, что эти методы, может, и нарушают нравственные требования некоей маленькой группы людей, но попытка охарактеризовать их как противоестественные совершенно неуместна. Они, напротив, вполне естественны и прекрасно согласуются с Богом, каким Он предстает перед нами в своих деяниях. Во время своих вылазок к морю я однажды видел, как небольшие акулы стаями атакуют кита, которого занесло на мелководье. Из тела этого носителя могучей жизненной силы они выдирали куски кожи и сала — с такой жадностью, что ошметки не сразу проглоченного ими китового жира плавали вокруг, по поверхности воды. Кит не кричал. Он не наделен голосом. Он неистовствовал, бил хвостом во все стороны. Но его сердце, работая как насос, уже извергало в воду потоки крови. Хищные рыбы вскоре вспороли ему брюхо. В ужасных родовых схватках животное — оно оказалось самкой — выбросило из себя детеныша, который так же быстро стал жертвой обжорства акул, как и сама мать. Лишь короткое время по воде плавала, словно пена, большая масса внутренностей. — Это был естественный процесс, за который никто не несет ответственность, кроме самой природы — или того существа, той силы, что стоит за тварным миром, поддерживая и развертывая его. — Идиллические водоемы нашей отчизны, которые еще в студенческие годы удовлетворяли некоторые мои <научные потребности>, как и мое человеческое любопытство, весной нередко становятся приютом для многочисленных личинок водяного жука, именуемого окаймленный плавунец. Строение тела этих личинок отличается многими странными особенностями. Голова несет на себе пару мощных жвал, по форме напоминающих изогнутый нож, — полых внутри, то есть со сквозным каналом. Такие клещи впиваются в предназначенную для поедания жертву — например, в головастика. Из проходящего внутри их пищеварительного канала буроватая зловонная жидкость проникает в ротовое отверстие, жабры и затем внутрь тела живого головастика. Эта жидкость, наподобие желудочного сока, растворяет внутренние ткани добычи, и возникающий в результате питательный сок по тому же каналу перекачивается в личинку. То есть пищеварение осуществляется вне тела самого хищника — внутри медленно умирающей захваченной жертвы. За 5 или 6, от силы 8 недель одна-единственная личинка плавунца уничтожает 800–900 головастиков, в среднем по 20 мм длиной, то есть каждый день — примерно по 20 штук. Поскольку доказано, что взрослая лягушка может испытывать сильные болевые ощущения, напрашивается вывод, что и <головастики> способны страдать.

Практика внедрения своего потомства или себя самого как паразита в тело другого живого существа — независимо от возможных последствий для „хозяина“, у которого нет выбора, согласиться с этим или воспротивиться, и который, следовательно, целиком зависит от своей судьбы, определяемой теорией вероятности, — эта практика настолько широко распространена и, в соответствии с общим принципом жизни, привела к появлению столь невероятных, сложных и иногда даже непрактичных форм и процессов, что она знакома даже невежественному большинству населения, даже создателям оптимистичных красивых стишков. — Нет ни одного человека в наших широтах, который ни разу не видел бы последние движения гусеницы бабочки-капустницы, после того как отложенные внутрь гусеницы яйца осы-наездника сожрали почти всю субстанцию ее внутренних органов — за исключением ганглий, то есть нервных узлов. Потому что жертва должна жить и двигаться до самого конца. — Запасать на долгое время свежую плоть, чтобы вновь и вновь отрезать себе от еще живого существа хороший кусок, — эта техническая задача продовольственного обеспечения была удовлетворительно решена задолго до изобретения американских холодильников. Были найдены виртуозные решения, пусть и не общезначимого характера. Например, песочная оса церцерис[?], когда нападает на своих жертв, точно учитывает их анатомическое строение. Если речь, к примеру, идет о жуке-долгоносике, обладающем лишь центральной нервной системой, то мудрая оса наносит ему только один кинжальный укол; если движения подвергшегося нападению насекомого зависят от трех ганглий — тогда три укола; при девяти ганглиях — девять. Знания этой осы, как и подобных ей существ, мы привыкли называть инстинктом, чтобы не задаваться тревожным вопросом: на каких[?] окольных путях эволюции мог возникнуть, к примеру, только что упомянутый, вызывающий изумление и отвращение результат — и в какой мере единичный случай нападения на добычу устанавливает некое взаимное, двустороннее отношение между нападающим и его жертвой. — Не буду отрицать: существуют такие чудовищные проявления жизни, случаи таких извращенных взаимодействий, формы такой отвратительной нецелесообразности, такие преступления, не совместимые ни с какой, сколь бы далеко она ни простиралась, толерантностью духа, что мысль о создавшем наш мир Пра-Божестве с длинной мягкой бородой, облаченном в подобие монашеской рясы, восседающем на троне по ту сторону облаков и звезд и одержимом навязчивым стремлением что-то созидать, не заботясь, что в итоге получится, — что эта мысль представляется нам самым вероятным объяснением. — Мне, однако, пока удается воздерживаться от подобного богохульства. Дело в том, что я уже получил предварительный ответ на некоторые загадки: