Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

что посмеются, даже если из-за его жадности нищие еще больше нищают. А вот тот, кто поворачивается лицом к Природе, спокойно принимая даруемые ею позор и радость, может сразу распроститься с хорошей репутацией. Шесть сестер Похоти злее, чем она; но у нее, в отличие от них, нет заступников — и деревянные стены исповедален пропитаны признаниями, от которых человеку, не привычному к таким вещам, становится не по себе: потому что страсть, таящаяся в сердце и в чреслах, кажется, не находит вообще никакого снисхождения. Коммерсанты, генералы, директора банков, начальники полиции не стонут перед незримым священником, когда отчитываются в прегрешениях, связанных с их профессией. Закон на их стороне, и потому они молчат. — Можно ведь молчать и вопреки Закону, Колай. — Я, пожалуй, никогда не буду говорить с тобой так, как если бы ты был деревянной стенкой исповедальни.

Потом он зашагал дальше. Добравшись до вокзала, они устроились в зале ожидания, где теперь было натоплено. Друг с другом они почти не разговаривали. Николай вскоре еще раз отправился в путь, назад в гостиницу; он попросил позволения сходить туда одному. Там он оплатил счет за себя и своего друга, хотя прежде они договаривались по-другому. (За украденное полотенце платить не стал.) На кухне ему дали несколько кусков пирога, чтобы в дороге было чем перекусить. Свой чемодан он нес на плече. Ему показалось, что уже сгущаются сумерки.

Несколько поездов проехали, не останавливаясь, мимо маленького станционного здания; значит, движение по этому участку возобновилось. Но прошло еще порядочно времени, прежде чем железнодорожный чиновник объявил, что поезд, которого дожидался Николай, миновал предпоследний блокпост. Друзья вышли на перрон. Они увидели, как приближается поезд: облако белой пыли. Почувствовали легкое сотрясение почвы, когда паровоз скользнул мимо них. Наконец поезд остановился, и Николай поднял чемодан. Он уже шагнул к краю перрона, но вдруг обернулся и прижался губами — не попытавшись обняться — к губам Тутайна.

Ветер взвихрил снег. Николай исчез в недрах вагона. Он так и не показался ни в одном из окон. Поезд тронулся. Тутайн еще сколько-то времени стоял неподвижно. Казалось, он смотрит вслед исчезающему вагону; но он ничего не видел. Он громко сказал, словно товарищ еще мог услышать его: «Завтра я возвращаюсь в Стокгольм».

Николаю пришлось провести эту ночь в поезде. Поезд снова и снова останавливался. На следующий день, еще до полудня, он неожиданно для матери явился домой. Он вошел в гостиную с чемоданом в руке. Она увидела его, узнала, испугалась. Ей подумалось, что он <…>. Его голос звучал хрипло. Губы — выпуклые, но очень бледные. Волосы — нестриженые. Лоб — гладкий и высокий. Уши у него пылали и были единственными яркими пятнами на лице. Он посмотрел на нее чистыми проницательными глазами. От попытки обнять[?] его уклонился. Вместо этого сказал своим новым хриплым голосом, которого она не знала:

— Я не нашел Тутайна. Зато услышал в Стокгольме произведения твоего друга Аниаса Хорна. Его могила, очень уединенная, находится на каменистом плато. Там я не мог плакать; но сочиненная им музыка вызвала у меня слезы.

Она не посмела и дальше его рассматривать.

— Расскажешь подробней потом, когда мы все соберемся вместе, — сказала сдержанно. — Наверняка и Хавьер захочет тебя послушать; я сообщу ему, что ты вернулся. Твоего отца мы ждем к вечеру. —

— Братья будут меня обнюхивать и удивляться, — сказал он.

Это прозвучало как <вызов>.

Гемма Бон поспешно удалилась, с ужасным страхом в сердце.

В поисках нужного человека

В ящике комода, составлявшего вместе со столом, кроватью, диваном и стульями всю обстановку снятой им комнаты в одном стокгольмском доходном доме, он обнаружил склянку со старыми чернилами. «Настоящие железо-галловые чернила» значилось на этикетке. Они, наверное, простояли там, спрятанные, много лет. Темная жидкость почти совсем высохла. Он разбавил ее дождевой водой, нашел заржавленное стальное перо и принялся выводить на пожелтелом листе почтовой бумаги с напечатанной шапкой («Гранд-отель „Шпицерхоф“ 1-го класса / Электрический свет во всех помещениях + Авто + Оркестр + Морские купания») безыскусным почерком: «Превосходное поведение господина Тутайна в качестве гарсона[?] полностью соответствовало стилю нашего заведения. От господ, которых ему доводилось обслуживать, мы слышали только похвалы его манерам и деятельности и сами тоже находим, что он заслуживает такого признания. Он распрощался с нами в оговоренный срок, потому что сезон закончился. Мы можем порекомендовать его, хотя он выглядит очень молодо, любому хорошему заведению. Братья Йон, вл-цы». Тутайн подождал, пока чернила высохнут, потом долго рассматривал документ. Он не нашел в нем никаких серьезных изъянов. «Выглядит очень молодо» он бы, может, и заменил на «выглядит неопытным», но потом все же решил, что первая формулировка больше соответствует его персоне. Сложив лист, он небережно сунул его в бумажник. «Как пользительно, что я сохранил почтовые бланки некоторых отелей, которые почтил своим присутствием», — подумалось ему.

На несколько недель похоронил он себя в этой комнате; ел мало, оплачивал счета пунктуально. Только по вечерам выходил погулять: бродил по холодным улицам, скользким от льда и рассыпанной поверх него морской соли. Когда на него падал резкий свет витрин, он опускал голову; он ударялся о тонкую оболочку страха. О Николае он едва ли вспоминал; в его голове, помимо планов и возможностей, которые он обдумывал, ни для чего другого места не оставалось. Только несколько раз, лежа в постели, он, перед тем как заснуть, ощущал тень некоего толчка в его губы. Он вздыхал и думал: надо бы поскорее найти проститутку. Но потом все-таки не нарушал воздержания. Он стал скупердяем на свой особенный лад; он не хотел потерять тот сладкий привкус. «Мальчик умеет целоваться — странно, что это сохранилось. Думаю, без такого воспоминания я бы здесь не продвинулся. Я, правда, пока не добился ничего; но ведь я и не перестал чего-то добиваться. Я пока что учу язык этой страны, с каждым днем все больше в нем совершенствуюсь. Я немножко страдаю, потому что комната — маленькая и серая. Зато здесь иногда бывает так тихо, что я вижу самого себя — как я становлюсь худее и бледнее, преображаюсь. Я смотрю изнутри на свою кожу. Толчок в мои губы приходит изнутри. Это прекрасное ощущение. Это прекраснейшее ощущение в здешней многонедельной ночи. —»

Однажды утром он стоял в одном маленьком кафе Старого города, на истертом и грязном полу, и показывал рекомендательное письмо, уже изрядно помятое. Господин Бьоркман, хозяин, не сумел расшифровать текст, однако вреда от этого