Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

Несколько дней его[?] хорошо сидящий новый фрак привлекал к себе внимание посетителей, контингент которых по большей части не поднимался выше уровня моряков из самых разных стран. Но потом на фраке появились пятна, выутюженные складки исчезли, и очень скоро этот предмет одежды стал вполне соответствовать окружающей обстановке.

Господин Бьоркман мог себя поздравить. Новый подчиненный был, так сказать, мастером на все руки: он знал, как смешивать коктейли и давать девушкам на кухне практические кулинарные указания; он справлялся даже с самыми проблемными посетителями, всякий раз находя правильное соотношение грубости и любезности, заурядности и образованности; он умел говорить пошлости, но и вести себя крайне сдержанно — смотря по тому, с каким гостем имел дело. Он не боялся ни одного пьяного и представил доказательство того, что способен выставить за дверь даже пресловутого боксера-любителя, о котором рассказывали, что его кулаки как молоты. Он, помимо прочего, имел чутье в отношении женской части клиентуры. Господину Бьоркману не нравилось, что в его заведении обосновались девки; и в прошлом даже порой случались неприятные ситуации: когда сам хозяин, не понимая, как это произошло, вытягивал короткую соломинку, потому что в дело вмешивались мужчины — мужья или сутенеры, морские капитаны или даже полицейские с улицы. Теперь новый кельнер объяснил ему, что девка доставляет неприятности редко; гораздо чаще — почтенные бюргерши, которые хотели бы нагрузить свою корму дюжими моряками из по возможности самых дальних краев. Господина Бьоркмана эта теория поначалу не убедила, поскольку припечатывала его собственный жизненный опыт штемпелем, подтверждающим глупость такового; однако Альфред Тутайн с ужасающей неприкрытостью предпринимал всякого рода действия против «швали» (так он называл бюргерш), и казалось, он вообще никогда не ошибается. Вызывающе одетые дамы теперь появлялись все реже; девицы, для которых важны только деньги, смирно сидели за столиками. Способность привести в порядок эти, так сказать, внутренние дела заведения была в глазах хозяина не единственным достоинством новичка. Тот еще и не пил, по крайней мере в помещениях кафе, — хотя сам господин Бьоркман в этом себе не отказывал. Трезвая фигура кельнера обеспечивала заведению стабильность и повышала доходы. Наконец, красноречивый и владеющий разными языками новый служащий очень скоро сошелся на короткую ногу с местным участковым. Но где найти такое достоинство, которое не отбрасывало бы тени? Какой роскошно одаренный человек не имеет своих недостатков? — С недостатком Тутайна, легко обнаружимым, господину Бьоркману было трудно примириться. В определенный день недели кельнер не появлялся в кафе и до полудня следующего дня занимался чем-то своим. Ни просьбами, ни угрозами работодателю не удавалось добиться, чтобы этот пункт договора, по его мнению пустячный, был изменен.

Тутайна пока что заработная плата не очень заботила, а вот свободное время означало для него всё. Поэтому, прежде чем приступить к своим обязанностям, он выторговал одно за другое, и это удалось ему без особого труда, поскольку работодатель тогда видел в нем заурядного работника, которого легко заменит любой нанятый на время болван.

В один из первых свободных дней Тутайн рано утром прошелся мимо следственной тюрьмы и, завернув за угол, оказался, сам того не желая, рядом с порталом здания полицейской управы. На доске объявлений или на голой стене — белый, с печатным текстом, лист. Он уже издали смог расшифровать набранный жирным шрифтом заголовок: «Умышленное или непредумышленное убийство на Фастахольме». Он подошел ближе и прочитал мелко напечатанный текст — один, два, три, четыре раза. Он не ухватывал прочитанное. Смысл слов расплывался, уплывал прочь. Он отправился на набережную Меларен, смотрел в струящуюся воду. Вокабулы, волны, они еще отражают серое небо, но они спешат прочь. «Этот чемодан-гармоника, этот матросский костюм, они наверняка больше не существуют. Почему бы убийце не выбросить их? В воду — утяжелив камнями. В эту воду. В другую воду. Представимо ли, что он на маленькой гребной лодке совершил побег через Балтийское море? Высадился на каком-то скалистом берегу? И что случилось с той лодкой после того, как он выбрался на берег? Может, он все-таки утонул? Да, утонул — вместе с чемоданом-гармоникой из бычьей кожи, вместе с матросским костюмом. Его теплое тело — его любимое теплое тело утонуло. В этой воде. В той воде. Волны отражают серое небо, спешат прочь. Что он почувствовал, когда нанес удар? Какую цель преследовал? Кто теперь это знает-Спешат прочь. Кто раздает теплым душам теплые тела? Кто делает их холодными? Кто делает всё таким холодным? Но поцелуй его[?] сына был теплым — и очень приятным — и очень долгим. И мне было прощено — что я накануне ночью хватался за налитые груди беременной. Накануне ночью и в более ранние дни и ночи — с незапамятных пор. Если однажды тело станет таким же холодным, как эта вода, тогда и прощение будет больше — серое, как это небо. Фон Ухри, так его звали. Фон Ухри. Мне как будто знакомо это имя — с более ранних времен — с незапамятных пор —»

Он поплелся обратно в город. Он копался в себе. Не зная, что ищет. Перед цветочной лавкой остановился как зачарованный. Витринные стекла в первый момент показались ему водой озера Меларен. Потом он распознал за ними — своим сознанием — растения и венки. Он также понял, какая мысль все время занимала его и в конце концов заставила остановиться именно здесь. Он вошел в лавку и заказал венок из зелени самшита, с лентой в цветах триколора. Он записал текст, который следовало напечатать золотыми буквами, — на белой карточке, подсунутой ему продавцом: «А. Т. ä son grand ami Anias Нот. Переслать ветеринару Льену в Борревиг на Фастахольме». Он заплатил, но своего адреса не оставил. «Я здесь проездом», — пробормотал.

Внутри его стало совсем тихо. Он вернулся в свою уединенную комнату. И написал первое сообщение Николаю.

«Я уже нашел место, дающее мне хлеб насущный, и живу в маленькой комнате, куда не проникает городской шум. Правда, все достигнутое кажется мне малозначимым, ибо этого не хватит, чтобы обеспечить нас обоих. Я, впрочем, надеюсь, что со временем моя работа станет прибыльнее. И все же меня обременяет большая печаль. На пути у меня препятствие, которое я не могу одолеть. Однако ради тебя я готов попытаться сделать почти невозможное. Если при этом я сорвусь в пропасть — не забудь, дорогой Колай, твоего Тайна».

Прежде чем положить письмо в конверт, он