Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

Как бы сильно ни желал Николай, чтобы ум его оказался способным осмыслить необыкновенные обстоятельства этой встречи, дальше предварительных <попыток> дело не продвинулось. По прошествии многих часов сон, неожиданно одолевший его, прервал это негодное испытание собственной совести. Наутро, когда он проснулся, в руках у него не было ничего — никакого намерения, никакого очищения. Только подсознательная воля к тому, чтобы жить дальше, продолжать двигаться вперед, как и прежде, сохраняла в нем свою действенность: этот странный инстинкт, посредством которого мы противимся всем горестям и соблазнам, который одерживает верх над здравым смыслом и придает оттенок безумия нашим характерам, — этот вновь и вновь тщетно атакуемый отчаянием

<Тетрадь> VI

неприступный форпост жизни — великий арсенал протоплазмы. Мы хотим оставаться здесь — сколь сильно ни были бы унижены — покуда это в наших силах. Инстинкт, который Николай заглушил в себе только на секунду — потому что истолковал расточительство природы как индивидуальную вину.

________________________________________________________________

*

Ему пришлось еще раз укрепить на груди полотенце, и он как раз успел наполовину одеться, когда в дверях появился Тутайн — вероятно, с намерением его разбудить.

— Ты, выходит, уже встал, — произнес он медленно, приглушенным голосом, и остановился на пороге. — Что ж, тебе нет нужды особенно торопиться; поезд придет с большим запозданием. Снегу намело гже на несколько метров. —

— Тайн, — откликнулся Николай, — подойди, пожалуйста, ближе. — Входи и закрой дверь —

Тутайн — казалось, неохотно — выполнил это требование.

Николай на мгновение повернулся к окну, выглянул наружу, потом продолжил:

— Снег, выпавший сегодня ночью, задержит меня здесь еще на какое-то время. Это наверняка не лишено смысла — определенного умысла. Препятствия такого рода — мы должны научиться их понимать. Они — различимая издали часть нашей судьбы. Я вчера вел себя неподобающе — причинил ущерб нашей дружбе. Когда стемнело — я стал валяться в снегу на дороге — полуголый — чтобы очиститься от этого дурацкого поведения. И в самом деле, грязь исчезла. Мне не хватает только одного, чтобы я снова чувствовал себя, как прежде, — ты должен меня — очень долго и с большой убежденностью целовать — и должен простить мне то, что нуждается в прощении.—

Он теперь полностью повернулся к Тутайну. Тот какое-то время смущенно молчал; потом ответил:

— Это противоречит нашему договору. У меня нет такого права. Ты по, охватываешь старое недоразумение. Я не хотел бы тебя — таким об-ратозл сегодня утром — приветствовать. Мне приснился плохой сон —.

— Моя просьба не имеет отношения к договору. Речь идет об одноразовой добровольной добавке, привнесенной тобой, или мною, или нами обоими. — В любом случае, я бы очень хотел быть поцелованным — и если бы мне удалось заставить тебя забыть о плохом сне — за бы почувствовал, что хоть немного полезен.

— Колай — я не хочу. Ты сегодня выглядишь таким свежим, здоровым — таким соблазнительным — таким желанным — таким напрашивающимся на любовь — что я хотел бы — чтобы ты позволил мне уйти.

— Нет, — сказал Николай. — Если уж я тебе сейчас нравлюсь — нравлюсь больше, чем когда-либо прежде, — если то, что ты только что сказал, правда — а ведь, вообще-то, во мне нет ничего привлекательного для человеческого сердца или человеческих чувств, — значит, это очень правильно, что я именно сегодня утром так сильно захотел твоей близости — твоего прикосновения — твоих красивых выпуклых губ — и что из-за снега поезд опаздывает —

Тутайн вздохнул и принялся рассматривать доски пола.

— С одним условием, — сказал он, преодолевая себя. — Что и ты тоже меня простишь, потому что я с довольно нечистыми помыслами — будучи, так сказать […] оскверненным — соглашаюсь на такое проявление нежности. — В любом случае, я предполагаю, что мы оба — едва ли ощутим вкус вечности — сегодня я к этому плохо подготовлен.

— Такой, как ты есть, — такой, как я есть, — а не как другие —, — ответил Николай и шагнул к Тутайну, кротко положил руки ему на плечи.

Тот притянул мальчика к себе, мгновение рассматривал его с самого близкого расстояния, потом приблизил губы к его рту и сперва коснулся его совсем легко, как бы на пробу. Но тотчас эта мягкая, не оскверненная никаким обманом влажная щель завладела им. Он почувствовал полную самоотдачу другого, юношеский страстный поцелуй, предложение себя и одновременно готовность уклониться, восторг пока еще целомудренного желания. Тугайн забыл, что провел прошлую ночь с женщиной. Он потом причислит эти минуты к прекраснейшим и самым чистым в своей жизни. Он дает, чего еще не давал ни одной возлюбленной, — полную меру отпущенной ему непреднамеренной нежности. Он крепче и крепче прижимает к себе мальчика. Чья голова теперь свисает с его руки. Влага их усердных губ перемешивается. Легкий аромат перечной мяты — напоминание о недавно использованной зубной пасте — становится заметным и делает эти минуты еще более действительными, неизгладимыми. Оба чувствуют, что давно перешагнули вершинный пункт радости, что смысл этого поцелуя исполнился; но они продолжают льнуть друг к другу, познавая — каждый — губы другого и их мягкую красоту. Они просто не хотят прекратить наслаждение, не хотят насытиться, они жаждут перенасыщения. Впервые они полностью принимают друг друга. Такими, какие они есть, без оговорок. Тутайн больше не думает, что Николай — тщедушный, еще не полностью развившийся подросток, неподходящий объект для его чувств. Николай утратил всякую робость, он не боится увидеть в своем друге зрелого мужчину — не боится даже его возраста. Под конец они ни о чем больше не думают, едва ли что-то ощущают; оба пыхтят, потому что дыхание дается им все труднее. Поцелуй заканчивается. Он заканчивается, поскольку Тутайн передвигает губы вертикально вверх и перекрывает ими ноздри друга, запечатывает ему рот и нос, как бы охватывая все его дыхание. Оба понимают, что такой градус нежности, такая длительность поцелуя дались ценой крайнего телесного напряжения, были подлинным кровоизлиянием души. И все же они чувствуют себя легко и свободно — посреди этой благодати[?], для которой у них нет имени.

Николай заговорил первым.

— Это было красивое прощание.

— Прощание? — Как так? — , — спросил Тутайн, несколько озадаченный.

— Прощание с грезой, — ответил Николай.

— Этого я не понимаю, — сказал Тутайн.

— Сегодня мы можем разговаривать откровеннее, чем вчера, потому что сейчас мы в самом деле, взаправду любили друг друга — по