Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

«Это — моя мужская жизнь — начинается довольно-таки несуразно. Сейчас Тутайн уже почти чужой для меня. Еще вчера он был мне гораздо ближе. Позавчера он мог бы сделать со мной все, что угодно, и я, вероятно, не — не стал бы кричать, даже не удивился бы. Завтра, пожалуй, я взбунтуюсь против него. Если так будет продолжаться и дальше Однако этого не случится — это даже невозможно. Налицо некий поворот. Я этого никогда не пойму исчерпывающе. Человек всегда должен держаться за свои предпосылки, как бы тяжело это ни было. Все всегда начинается с рождения — или, правильнее сказать: с семени. Строго говоря, все начинается на пару тысячелетий раньше. Но это и так понятно. Крошечный комочек материи, не сохранивший никакой истории, — вот что важно. Итак, в один прекрасный день я лежу как „подсунутый ребенок“ в колыбели. В этом, конечно, нет ничего особенного. Это никогда не должно было обнаружиться и обнаружилось действительно очень поздно. И все же я, во все время своего невежества, оставался таким же, какой я есть и сейчас. Мои познания, когда от меня перестали это скрывать, расширились, как они снова расширились и в последние дни. Непрерывный ряд удивлении От такого кружится голова, человек теряет ориентацию — и это очень несправедливо; ведь он с самого начала сориентирован на свою целостную судьбу. Правда, нас снова и снова тянет вернуться в еще-не-совсем-определенное, предшествовавшее рождению, или, по крайней мере, в детство[?]: в то состояние невинности, которого в действительности никогда не было и которое никогда не наступит. И вот такой незаконнорожденный молодой человек — в моем случае — почти без подготовки сталкивается с несравненными произведениями своего отца, о котором он ничего не знает. Это переворачивает с ног на голову все его представления, и тут не особенно помогает готовность окружающих проявить понимание — прогнивший мост над грохочущей рекой. Это не спор с моралью или нравственностью. Так может лишь показаться на первый взгляд. Ты остаешься обычным ребенком — как и все прочие дети. Разочарование в Боге вот что это. Даже сегодня: все то же разочарование. Упрек Ему, что Он допускает все, что угодно. Допускает — или, по крайней мере, ничему не препятствует. — Все это мне совершенно ясно, — продолжал он говорить сам с собой, — но к такому пониманию я определенно пришел лишь совсем недавно; больше того, оно даже не целиком исходит от меня. Другой внебрачный, или „подсунутый“, ребенок подстерег меня и изложил мне те беспощадные обстоятельства, при которых мы вынуждены развиваться. Тутайн несчастен — иначе он не был бы одновременно молод и стар, полон нерастраченных сил и перенасыщен жизненным опытом, безучастен и все же всегда готов предъявлять упреки. И разве его обдуманные страстные речи не того же рода, что и все те бессильные средства защиты, с помощью которых мы противимся Неотвратимому? Каждый. Он, и я, и все. О да, мы оба принадлежим к большому сообществу тех, чьи возражения считаются несущественными. Нам позволяют говорить. Нас слушают и даже начинают вести протокол. Но потом позволяют, чтобы все записанное сгнило, как и мы сами. Мы всегда стоим перед Законом; но он от нас ничего не требует; он — лишь кажимость. Пока живем, мы, к примеру, не можем вообразить, что мы мертвые. И все-таки мы, даже очень скоро, будем мертвыми. Мы не можем мысленно изъять себя отсюда — а лишь быть отсюда изъятыми. Некая сила, пребывающая вне нас, — вот она может нас отсюда изъять. Она так и делает. Мы же сами всегда выдвигаем только одно притязание: оставаться здесь. Мы придумываем вечную жизнь — привилегию, в которой отказываем даже лошадям и коровам. Они умирают, они должны умереть, они должны быть пожранными или превращенными в мясную муку. Но сами мы надеемся воскреснуть. Таково наше дурацкое притязание, высказываемое со многими хитростями и вывертами: настоящая мальчишеская выходка, направленная против всего тварного мира. Наши воспитатели в таких случаях, как и в связи со многими другими нашими выходками, не дают нам никаких целесообразных или уместных разъяснений. Нас балуют, прибегая к безосновательным утверждениям. А ведь мы, в лучшем случае, будем продолжать жить в червях, которые жрут нас в могиле. Это отнюдь не приятная мысль — но она подготовит[?] нас к более правдоподобной гипотезе, нежели идея, что в пресловутый день Страшного суда наше тело будет вновь собрано и выведено в холодное мировое пространство — в некое место, отличное от других мест. Люди, которые утверждают нечто подобное, ссылаясь на традицию и на веру, имеют на своей стороне то преимущество, что наши познания очень невелики. Они говорят: „Ни одна птица не упадет на землю без воли Отца вашего“. Очень может быть — возразить против этого нечего. Однако такую птицу прежде настигает ястреб. И, очевидно, это происходит по Его воле. Он также желает, чтобы некоторые птицы изнемогли от усталости и, упав в море, утонули. Он также пожелал, чтобы в этой гостинице мне встретился Тутайн. Поэтому нет нужды, чтобы я отчитывался перед собой или мучился сомнениями. — Если наше бытие устроено настолько просто, что различные его отрезки просто идут нам навстречу, как «суровые господа», неотвратимо, — а таково, по всей видимости, общее правило; — то, значит, Закон заключается в том, что нас к чему-то подводят, сводят друг с другом, что мы грешим и раскаиваемся, что никогда не бываем подготовлены к происходящему и все же — постфактум — относимся к нему с равнодушием, что мы чего-то ждем, но переполняемся нежданным, что мы никогда не любим, если это должно было бы стать нашим долгом, и все же способны иногда источать любовь, как если бы понимали Природу и ее праисток — Не думаю, что сегодня утром я в самом деле хотел убить себя. Я просто на мгновение не справился с ощущением — с тем фактом, что что-то во мне могло бы так чувствовать. Я просто был застигнут врасплох. В будущем это будет случаться реже. Несомненно, что Бог, или Природа, требует от нас чего-то безнравственного (она требует, чтобы мы поглощали пищу и самоутверждались) — чтобы мы в определенные моменты выходили из сообщества благонравных людей. Благонравные тоже иногда выходят из него. Однако все моменты жизни, в преобладающем большинстве, благословлены присутствием именно благонравных; случаи же исступления, убийства и пожирания во все мгновения остаются в меньшинстве. Существует лишь немного людей, которые