Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

доносились нетерпеливые звуки бури, рев и дребезжание, что-то похожее на хлопки мертвых ладоней. Но Николай чувствовал себя в безопасности. Пока молодая хозяйка расставляла на маленьком столе закуски, он шагнул к окну и стал вглядываться в пепельно-темную ночь. Что делает Тутайн, его не заботило. Он не знал даже, стоит ли тот, или сидит, или вообще вышел из комнаты. Впервые мальчик чувствовал себя равным старшему товарищу, не отягощенным неполноценностью — неустрашимым, как никогда, но менее упрямым, не грубым — прирожденным другом для любого человека. Горячность, обусловленная неопытностьк», угасла, и заявила о себе готовность к простодушной нравственности. «Больше не буду намеренно ставить его в затруднительное положение, — думал Николай. — Я — вероятно, лишь на мгновения — слишком сильно его полюбил; и мне хотелось, чтобы он тоже проявил любовь ко мне, каким-нибудь бесстыдным манером. Такие чувства я своевременно обнаружил в себе и упорядочил. Я все еще нахожу его красивым — однако эта вот молодая женщина с налитыми грудями —»

Теперь эта молодая женщина объявила, что стол накрыт. Николай мгновенно обернулся, поблагодарил. Он увидел, что Тутайн стоит возле печки и испытующе смотрит на огонь. Молодая женщина, очевидно медлившая, <сказала>, что разбудит «молодого господина» вовремя, чтобы он не опоздал к поезду; мол, остатки ужина, если они ему будут в тягость, он может выставить за дверь. Потом она сообщила, как бы пустому пространству, что сейчас запрет <дверь на крыльцо> и отправится спать. С этими словами она наконец удалилась. Тутайн продолжал неподвижно стоять возле печки — подавленный, смущенный. Он искал слова, но они, по-видимому, не приходили ему на ум. Николай, который все не решался приступить к ужину, как раз хотел сесть, когда услышал слова друга.

— Ты изменился, Колай, — ты показываешь себя с другой стороны, чем прежде. Не могу тебя в этом упрекать. Таким ты нравишься мне даже больше — больше соответствуешь моей сущности — но я не понимаю, что в тебе происходит.

— Я все тот же, Тайн, — я лишь немножко подвергаюсь линьке[?] — затрагивающей незначительные места моей внешней оболочки. Это в моем возрасте естественно. Я должен постепенно приспособиться к окружающему миру и к собственной огрубевшей плоти.

— Да, — сказал Тутайн, — это в твоем возрасте естественно. Я-то, пожалуй, больше не смогу подвергнуться линьке. Личинкам насекомых, как правило, позволено проходить линьку трижды, пока они не окуклятся окончательно. — Я же больше не расту под своей кожей. — Но если я по-настоящему постараюсь — если поставлю на кон всё — всё, всё ради новой —

Он хотел произнести слово «нежность», но не осмелился. Он приблизился на полшага к Николаю; тот тоже сделал движение, начало движения, чтобы приблизиться к Тутайну. Но внезапно замер. «Мы сразу же бросимся в объятия друг к другу, — думал он. — Тайн будет целовать меня страстно, как никогда прежде. И все, что принес мне сегодняшний день, пропадет. Мои грязные руки и белый снег, грандиозная прохлада в голове, удивительная тишина в моих венах, эта уверенность, что я начинаю подлинную и постижимую жизнь — что теперь могу различать понятия и впечатления, которые еще вчера хаотически громоздились во мне. Я не сумею утаить от него мою рану и мою возмужалость. Все разрушится из-за уступчивости, которая перестала быть естественной, которая никогда больше не будет естественной. Лучше я останусь стоящим; останусь стоящим здесь. Если он сам подойдет ко мне, я его не отвергну. Он мне настолько дорог, что я готов даже притворяться, если это доставит ему удовольствие. — Но я хотел бы, чтобы он одумался». —

И в самом деле, Тутайн одумался. Он не осмелился подойти к Николаю. Он остался стоять, где стоял, и боролся с болью, до сих пор ему неведомой. Он чувствовал ревность. Ревность ко всем, кто в будущем вступит в зачарованный круг этой юной, только что родившейся любви, любви Николая. Еще вчера он отмахнулся от первого ее дыхания — а сейчас завидует неизвестным, которые к ней приблизятся. Но его тело и душа с незапамятных пор воспитывались в условиях двойной игры. Он признался себе — посредством самых низменных образов, хранившихся в его голове, — что нежная любовь не принесла бы <ему> даже временного удовлетворения. Он не мог не хвататься, вновь и вновь, за грубые стволы. А вздумай он злоупотребить симбиозом с Николаем, он бы нарушил клятву. Грубых стволов поблизости от него всегда хватало… «Не поднимай руки твоей на отрока и не делай над ним ничего! — И возвел Авраам очи свои, и увидел: и вот, позади овен, запутавшийся в <чаще> рогами своими. Авраам пошел, взял овна и принес его во всесожжение вместо сына своего». Он только хотел провести эксперимент с самим собой — посмотреть, может ли нежность принести плоды и в нем. Таково было его поспешное самооправдание. Он воздержался. И тяжело было лишь несколько секунд.

— Я хотел попросить, чтобы ты позволил мне удалиться, это соответствует[?] нашей договоренности. Нет нужды, чтобы я наблюдал, как ты ешь.

Он произнес это холодно, или неохотно, или раздраженно — без всякого перехода; как если бы долгая пауза, наступившая после последних сказанных им невнятных слов, заключала в себе — и для Николая тоже — объяснение его изменившегося поведения (и мальчик действительно проявил прозорливость).

— Тайн — ты вправе поступать как хочешь. Я тебя не гоню —

— Знаю, — сказал Тутайн. — Но ты больше и не идешь мне навстречу так кротко и с таким желанием… — ты больше ничего от меня не ждешь.

— Почему ты так точно меня взвешиваешь? Я мог бы еще долго быть тем, что ты из меня лепишь. — Но ты не хочешь лепить из меня ничего такого, чем я не стану сам. — Прогулка пошла мне на пользу. Ты это предсказывал. Я чувствую себя посвежевшим.

— Ты стал выше аж на ширину пальца, — сказал Тутайн, и это прозвучало как насмешка.

— Не мог я так быстро вырасти, — беспомощно отозвался Николай.

— Мальчики растут в каждый благоприятный час, иначе они так и остались бы маленькими, ото ты мог бы и сам сообразить.

— Мол мать говорит, что растут — во сне.

— Такое тоже не исключено, — согласился Тутайн. — Теперь — опять наступило Бремя сна — благоприятное для тебя. — Колай — давай договоримся, что мы увидимся снова только завтра утром.

— Решать тебе, Тайн. — Мы вроде как не собирались еще раз спать вместе в одной постели. Но я готов[?], если ты передумал — если тебе хочется — я мог бы еще раз стать