Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

все эти слова — всю эту неизбывную печаль —. Я хочу чего-то гораздо более простого. Я хотел бы видеть тебя радостным, ничем не обремененным. Слова так же опасны, как губы. Внезапно ты переступаешь через что-то, и никаких границ больше нет. Я сейчас пойду к себе в комнату — а ты используй этот час для прогулки — она пойдет тебе на пользу. Мы оба должны успокоиться.

Николай хотел что-то возразить; но Тутайн в самом деле вышел из комнаты; движением руки он пресек попытку мальчика к нему приблизиться. Тот вернулся к столу, за которым они только что сидели, опустил голову, обхватил ее руками и заплакал. Вскоре, однако, он поднялся, отер слезы и решил последовать совету друга.

*

Во время прогулки Николай попытался добиться ясности относительно своего положения; но, как ни странно, мысли его рассеялись и вместе с ними — печаль. Неопределенность, которая осталась, была почти опьяняющей. Глаза радовались невиданному, заполненному снежными кристаллами пространству, простирающемуся от земли до облаков. Он порой рассматривал форму <белых> звездочек, цепляющихся к его одежде, эти правильные трехгранники или шестигранники. Неотчетливо <думал> о пчелиных сотах и горном хрустале; об Иоганне Кеплере, который написал трактат о снеге; о почитаемом им(?], Кеплером, мудреце[?) Тихо Браге: его инструменты, непостижимо точно сработанные, пропали во время битвы на <Белой горе>, а сам он жил в замке Ураниборг на острове <Вен>, пока какой-то датский король не выгнал его оттуда. «Да, — сказал Николай вслух, — им тоже приходилось скитаться. Всем приходится скитаться. Все подвергается разрушению. Тутайн прав». Он наверняка мог бы продолжать говорить; но внезапно забыл о звездах и Тихо Браге. И только пытался вспомнить, в какой книге это прочитал: то — о чем забыл[?]; одновременно он представил себе собственный пупок, не зная почему. Так он вызывал в своем воображении мать. «Я когда-то был внутри ее — я через узкую щель — я в самом деле не понимаю этого. Как может ребенок, весящий восемь фунтов… — Я хотел бы видеть, как эта юная женщина… — Я не вправе опозорить ее, я никогда не должен позорить мать. Я ведь не уродливей, чем другие, — я не <уродливей>, чем другие, — я не уродливей, чем другие, — я не уродливей, чем другие —». Его разговор с собой иссяк, сделавшись беспредметным. Тишина, которая вокруг него ублажала ландшафт, мало-помалу пропитала насквозь его самого. Он продолжал шагать, уже бессознательно. Сгустилась тьма, но он, казалось, этого не замечал. Он не сбивался с дороги. И только раз вздрогнул, когда навстречу ему вылетели сани с бубенцами. Топот копыт, звон, фырканье[?] — скользнули[?] мимо, рассеялись.

Он повернул назад, только когда заметил, что поднялся ветер, который набирает все большую силу, хлещет его по лицу ледяными иглами, набрасывает сугробы из рыхлого снега.

«Уже наверняка поздно, — сказал он себе. — Я прошел милю или даже две. Тутайн, надеюсь, хоть немного поспал. Я хочу впредь вести себя с ним сдержаннее. Я сегодня утром онанировал. Так это называется. Я очень испугался. Я не знал, что это может случиться внезапно, в момент отчаяния. Я хотел сделать выводы из нехватки у меня воли. К сожалению, это не удалось».

Он думал трезвостью этих слов, как если бы уже имел за плечами долгий, отвратительный или прискорбный, опыт такого рода. Он чувствовал себя настолько старым, настолько ясно предчувствовал новую привычку, что извратил собственное прошлое — и тот образ мыслей, который впервые был дан ему лишь нынешним утром, распространил далеко назад, за пределы настоящего. Он сделал себя ответственным за давно соскользнувшие[?] с него сновидения, за не понятые им загадочные разговоры, которые вел с товарищами, за бессознательные или полуосознанные импульсы, исходившие от его тела. Он пока еще стыдился себя; но он не хотел больше быть таким.

Внезапно он дал себе отпущение грехов. Он бросился с высоты своего роста в снег и вывалялся в нем. Потом вымыл лицо и руки этой чистейшей мягкой пылью, превращавшейся при соприкосновении с кожей в воду. Но такого очищения ему показалось недостаточно. Он сорвал с себя верхнюю одежду, сыпал на живот и бедра снег, растирал его, чувствовал, как влага проникает под штанины. Ему захотелось раздеться полностью; но он одумался, когда ощупал полотенце, которое стягивало ему грудь. Он опять бросился на землю, перевернулся, встряхнулся, кувыркнулся. И ощутил, как влипшая в рану ткань оторвалась — отнюдь не пустячная боль. Потом он почувствовал себя свободно, легко: тело казалось богатым здоровьем как никогда. Он, полуголый, побежал по темной проселочной дороге, упал в сугроб или бросился в него. Поднявшись, громко вскрикнул от счастья, начал петь. Он больше ни о чем не думал. Застегнулся, пел. Бежал, пока сердце не заколотилось и пока пот у него на коже не смешался с талой водой.

Он сильно опоздал к ужину. Этот неприличный поступок, казалось, изменил все до сей поры известные ему обычаи гостиницы. Молодая хозяйка объяснила, что затопила печь в его комнате и принесет[?] ему ужин туда. Дескать, поскольку в снежную бурю случайных гостей ждать не приходится, она больше не топила в гостиной — тем более что Акке, который сейчас в отъезде, забыл принести достаточное количество дров.

Тутайн нашел такое решение разумным. Его, похоже, не встревожило[?] долгое отсутствие Николая. Во всяком случае, он не проронил об этом ни слова. Лишь сказал, как бы между прочим, что, пока Николая не было, хорошо поспал; тем не менее, дескать, его опять тянет в сон.

Николай выкинул из головы всякое желание еще раз лечь с тугайном в одну постель. Рана у него на груди не должна быть обнаружена — эта мысль укрепила его готовность к воздержанию. Теперь он чувствовал, что рубец снова[?] раскрылся и кровоточит. Поэтому[?] был скорее[?] доволен, чем несчастен, оттого что этот последний вечер, который он хотел провести с Тутайном[?], пролетел как-то незаметно, даже не успев начаться.

Все трое стали гуськом подниматься по лестнице <на> верхний этаж. Впереди Тутайн; за ним хозяйка с большим подносом, искусно уставленным утварью и закусками, — потом, несколько замешкавшись, Николай.

«Каждый истекающий час оказывается другим, чем мы ждали, — думал он. — Гостиница, пока меня не было, изменилась. Меняется всё. Но самое непостоянное, пожалуй, — это наша душа; она поддается воздействию любой несуразной случайности».

Порядок следования не нарушился и в длинном коридоре. Тутайн открыл дверь в комнату Николая. Там уже распространилось уютное тепло. Керосиновая лампа осветила это пространство живительным желтым светом. Оно тоже было приобщено к преображению всего дома. Сюда