Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

себе функции опекуна, определяющего его дальнейший жизненный путь. А. Т. будет оказывать своему другу материальную поддержку — в неурезанном размере — и в том случае, если тот станет бездельником. То есть не предусматривается никаких оговорок, которые позволили бы А. Т. отказаться от своего обязательства.

2. Настоящий договор не имеет целью разрыв отношений между Н. Б. и его родными в Варберге. Напротив, желание обеих сторон, заключающих договор, состоит в том, чтобы сделать это родство полезным для своих целей; желательна прежде всего денежная поддержка со стороны барышника Эгиля Бона, поскольку экономическая ситуация А. Т. в настоящее время неблагоприятна. Поэтому заключающие договор также обязуются взаимно уважать имена друг друга и молчать о природном происхождении Н. Б., со всеми вытекающими отсюда следствиями. Тем не менее неизменная связь с отцовским домом не должна иметь то следствие, что для Н. Б. перекроют добровольно избранный им жизненный путь. Если такая опасность возникнет, А. Т. полностью возьмет попечительские заботы на себя. Чтобы оставаться независимым от круга родных, членов которого А. Т. по большей части знает, Н. Б. обязуется, посредством категоричного обещания, вообще не упоминать в родительском доме персону А. Т., отрицать факт встречи с ним, уничтожать письма, которые будет получать от него, а ответы ему всегда отсылать тайно; в случае же если их отношения все же будут раскрыты, не давать о них никакой информации. Далее, безусловная обязанность Н. Б. — не допускать никаких встреч между А. Т. и его родными, чтобы будущее не оказалось отягощенным прошлым.

3. Обусловленные этим договором преимущества, не ограниченные во времени, не дают ни одному из заключающих договор никаких прав на тело и душу другого. Они не обязаны чувствовать друг к другу благодарность. Никакие ответные услуги Н. Б. не предусматриваются —»

— Что ты там пишешь? — спросил Николай.

— Проект договора, — ответил Тутайн. — Прочитай, это касается и тебя. Я уже сформулировал несколько главных пунктов. Конечно, если захочешь, их можно в каких-то деталях изменить — однако не принципиально.

Он пододвинул исписанные листы младшему. Тот прочитал начальные строки, потом сказал:

— У тебя странные идеи.

— Поскольку мы разъедемся в разные стороны, нельзя, чтобы оставались какие-то неясности относительно нашей договоренности. Каждый из нас должен иметь под рукой вразумительный документ, <закрепляющий> наше несколько безумное решение. Ты должен хранить этот документ как тайное сокровище, не доступное ни для кого —

— Ты мне не доверяешь? — спросил Николай.

— Нет, — ответил Тутайн, — я не доверяю нам.

Мальчик теперь дочитал написанное до конца.

— У тебя хромает орфография, — сказал он после того, как вернул лист. — Я также нахожу, что некоторые обороты — явный перебор. В самом конце, например, значится, что ни один из нас не имеет никаких прав на тело и душу другого —

— Мы ведь так решили, — поспешно объяснил Тутайн. — Каждому гарантируется свобода, что очень важно. Это ведь не дружеская клятва, какими обмениваются восторженные подростки, записывая и скрепляя печатью ее текст. Это — соглашение ради определенной цели —

— Не знаю, что это, — довольно резко сказал Николай, — но вижу, что <именно> упомянутый мною третий параграф — впрочем, не дописанный до конца — лишает договор морального оправдания. Если бы там, к примеру, значилось: «Тутайн любит маленького Колая» или «Тутайн любил ныне покойного отца Колая», — тогда такое оправдание для этого одностороннего, по сути, обязательства бьшо бы, может, и неприличным, но, по крайней мере, понятным. В твоем же наброске пока значится только, что взрослый человек, Тутайн, без какого бы то ни было повода делает себя слугой некоего школьника и взамен требует только, чтобы тот все это утаивал от своих близких, наверняка очень удивившихся бы. —

Тутайн, услышав такую речь, почувствовал, что его постыдным образом обманули. Только мертвецки-бледное лицо Николая, его дрожащие руки и отсутствующий больной взгляд заставили старшего задуматься и удержали от вспышки ярости. Через несколько секунд верх взяло другое ощущение: что его отчаянное решение — придать своей жизни новый смысл — не принесло никакого результата; что все, случившееся в эти дни, развеялось как дым. Он опустил голову и уставился на бумажный лист, буквы на котором расплылись. Лишь позже он заметил, что так только кажется — из-за его слез. И все же в ближайшие минуты произошло бы сильное усугубление взаимного непонимания, если бы Николай не заговорил снова.

— И потом, где-то в середине говорится что-то о взаимном уважении к именам — Но, насколько мне известно, только мое имя фальшиво, то есть привешено ко мне не по праву. —

— Насколько тебе известно… — хмуро повторил Тутайн. — Но ведь и я тоже внебрачный ребенок — родившийся у горничной —

— Этого я не знал, — пристыженно отозвался Николай, и в нем шевельнулось новое юное сострадание.

— Это тебе подтвердят в Варберге, если ты задашь такой вопрос, — сказал Тутайн. — Они все это знают: Фалтин, твоя мать, барышник —

— Я не хотел обидеть тебя, — сказал Николай.

— Ты и не обидел, — мягко возразил Тутайн. — Но теперь я, пожалуй, вправе — задним числом — обратить твое внимание на то, что и мое имя ненастоящее — что я, с моим предопределенным позором, просто прячусь за этим именем —

— Я, конечно, прочел твой проект только поверхностно, — отважился теперь признать Николай.

— Я так не думаю, — возразил Тутайн. — Просто ты, к сожалению, забыл многое из того, о чем мы с тобой говорили и что решили в последние дни. Можно подумать, ты жалеешь о своем обещании — о доверии ко мне — и хотел бы уже происшедшее сделать вроде как неслучившимся —

— Я ни о чем не забыл — а только боюсь — что я как человек не достоин — что я уже сейчас начинаю как бездельник — здесь, у тебя на глазах —.

— Что же ты такое начал? — с любопытством спросил Тутайн.

Николай долго тянул с ответом, потом сказал:

— Я увидел идущую по дороге девушку — и тотчас стал любить тебя меньше.

Тутайн засмеялся громким неестественным смехом. Только теперь горестные слезы побежали у него — по щекам. Он не мог бы сказать, какого ответа ждал от мальчика; но этот, как никакой другой, соответствовал его духу и вместе с тем был для него проклятием. Он только что, в сумбуре[?] этих минут, хотел, используя свой последний шанс, еще раз поцеловать губы Николая, доставить себе и мальчику удовольствие от игры, которое восстановило бы согласие между ними. И вот это приятное средство примирения разбилось вдребезги. Но голос Тутайна возвысился, как голос адвоката,