Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

— Я хотел бы — не быть для тебя настолько чужим. Мне было бы легче — если бы ты научил меня — как я должен себя предложить — чтобы ты злоупотребил мною — ну, хоть ударь меня или пни ногой —

— Я запрещаю тебе — запрещаю — меня любить! Ты не должен мне приносить никакую жертву. Ты ничего мне не должен. Твоя любовь стремится к другой идеальной модели. Я это знаю. Ты перепутал сострадание и муку со сладострастием, тебе еще неведомым. Я не твой соблазнитель. На эту роль предназначен другой — если ты не можешь без окольного пути найти успокоение на груди какой-нибудь девушки. — Пойдем!

Он едва взглянул на Николая и поспешно зашагал прочь. Как собака, с истерзанным сердцем, следовал за ним мальчик.

*

Когда они возвращались в гостиницу, последний свет дня был уже израсходован. Они едва ли обменялись хоть словом. Николай еще меньше, чем когда-либо прежде, понимал, что такое любовь. Само это слово, пока они шли, мало-помалу обесцветилось и посерело. Мальчику казалось, что он никого не любит: ни мать, ни барышника, ни своих братьев Асгера и Сверре, ни даже Тутайна, о котором теперь, в сумерках, ему пригрезилось, будто это большой и тучный каменный конь —; и пока он скакал на этом коне, он разодрал себе плоть на внутренней части бедер, так что кровь его изливалась в снег. При этой мысли он почувствовал блаженство — желание, чтобы кровь шла еще сильнее — и чтобы скачка продолжалась непрерывно. И он видел перед собой человеческую спину, эту коричневатую кожу мужчины, и чувствовал тепло, и хлопали лоскуты его собственной плоти. И он испытывал жгучее желание, чтобы и завтра тоже, и послезавтра, и во все дни — Внезапно ему вспомнилась горничная из отеля «О.» и ее налитые груди. Затем[?] его мысли рассеялись.

Он вновь узнал лес, по которому они шли. И ощутил неприятный озноб. <Ужасное> отрезвление завладело им. Замешательство. Мысль о неопределенности его подросткового статуса. Впереди — ужасное, еще не освободившееся от покровов, но явно будничное будущее. Мощная встряска, которую он испытал благодаря необычным словам Тутайна, миновала, не оставив следов. Он, можно сказать, стыдился, что стал свидетелем этой речи, лишь по видимости обращенной к нему. У него было так же скверно на душе, как у детей, которых изгоняют из парадиза игры и они внезапно оказываются сидящими на онкольной скамье>, но не могут найти в книге <задачу>, решения которой от них требуют, да и не знают, как ее решить. Они догадываются лишь о грядущей гибели миров, но не о том, что когда-нибудь придет конец и школьному учебнику, и самому учителю. Таково отчаяние тех, кто не знает, что время, само по себе, — способно помочь.

Когда Николай <раздевался> на ночь, комната и спостель в ней> показались ему еще более негостеприимными, чем накануне. Смягчившаяся погода, похоже, не проникала в эту пещеру из бревен. Дымоход не давал тепла. Николай вымыл холодной водой руки и ноги, чтобы удалить с них остатки грязи, потому что рассчитывал, что Тутайн опять навестит его и разделит с ним постель. Он ждал напрасно. Переживания последних двадцати четырех часов рассеялись. Случай редкостной встречи обессмыслился. Порыв [?], недавно очистивший дух Николая, улетучился. Словно жалкое зябнущее существо, лежал мальчик между матрацем и одеялом, не зная, какая сила вела его до сих пор и что намеревается предпринять с ним зловредное Провидение. Никакой уверенности, никакой возвышенной мысли, никакой юношеской надежды на свою избранность — но и никакой готовности смириться с заурядной судьбой, ухватившись за хотя бы такую возможность удовлетворения слишком сильных инстинктов. Только — детское ощущение, что он несчастлив; никакого выхода из этой холодной печали. После того как Николай несколько минут проливал горькие слезы — несколько минут отчетливо сознавал, что природа предопределила ему быть существом мужского пола, но не догадывался, что мог бы сам разобраться, причина ли это его глупости и печали или же залог будущего спасения, — он поднялся, взял подсвечник с чадящей свечой, выскользнул за дверь, прокрался по длинному коридору и вошел в комнату Тутайна, с обстановкой которой уже успел познакомиться. Он отдавал себе отчет в неуместности своего поступка, но воздержался от того, чтобы испытывать стыд. Последствия его поступка были для него безразличны. Он чувствовал себя настолько неполноценным, что не был бы оскорблен ни если бы его застали врасплох хозяева гостиницы, ни если бы он получил нагоняй от Ту-тайна. Возможно, он даже не послушался бы, потребуй вдруг новый друг, чтобы он незамедлительно покинул комнату.

Но каково же было его изумление, когда он вошел! Смеющийся Тутайн лежал на кровати и выглядел так молодо, как никогда прежде. Веселый огонь потрескивал в печке, и теплота прикоснулась к мальчику, как воздух летнего дня. На столе была всяческая еда: бутерброды, печенье, кофе и пунш, и Николай сразу разглядел, что там стоят две тарелки, две чашки, два стакана. Ему так мало верилось, что все это приготовлено для него, что его губы скривились, словно он вот-вот заплачет. Однако Тутайн уже откинул одеяло и сделал такое движение рукой, которое не могло означать ничего иного, кроме обращенного к Николаю приглашения — залезть к нему под бочок. И тотчас хозяин постели еще и заговорил.

— Требуется не так уж много усилий, чтобы превратить холодный гостиничный номер в уютную <комнату>, — сказал он. — Я не хотел предлагать, чтобы ты навестил меня; но я тебя ждал. Вчера мне пришлось кое на что отважиться; сегодня это твоя роль.

Он был одет в черную, простую пижаму, которая показалась Николаю дорогой или, во всяком случае, очень изысканной. Мальчик был недоволен собственной белой ночной рубашкой, отделанной только пестрой каймой. Прежде чем лечь, он громко пожаловался на этот предмет одежды, выбранный для него матерью.

— Ты несправедлив, — возразил Тутайн. — Единственное, за что можно упрекнуть твою рубашку, это ее цвет. Пижама неудобна по крайней мере в двух отношениях; она стискивает тело и образует утолщение на талии; а кроме того, создает дополнительное препятствие, когда человек, по каким бы то ни было причинам, хочет незаметно перейти к свободе обнаженности. Такое ночное облачение обусловлено дурацкой нынешней модой. Я бы с удовольствием носил ночную рубашку, если бы мог, не привлекая к себе внимания, купить в магазине черную или пестро-узорчатую. Мне нравятся цветастые хлопчатобумажные рубашки, которые надевают