Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

Николай не знал, насколько глубоко зондируют или обвиняют его услышанные слова. Его разум понял их не вполне; больше того, понял настолько поверхностно, что мальчик мог бы вообще пропустить их мимо ушей; однако его стыдливость взбунтовалась. Внутри него происходило столкновение скрытых побуждений, прозрений и сил; дело дошло до настоящего сражения между противоборствующими переживаниями и ощущениями. Он (ведь сопротивление собственному призванию есть неизбежный закон для юных) ненадолго принял сторону проигрывающих — то есть всех тех своих воззрений, которые уже стали принадлежностью прошлого. Хотя он и предавался время от времени мыслям о мелких грехах, ландшафт его души все еще оставался девственным. Но внезапно в этом ландшафте повсюду проступили мутные воды, лужи — источники будущего. Дело было не в осозпд-нии Николаем какой-то конкретной вины, а в полученном им откровении: что вина отныне возможна, потому что его нераспознанные желания вот уже два дня, поблизости от Тутайна, не находят никаких сдерживающих границ. (Ощущение, что он отдан на чей-то произвол, неоднократно посещало его в последние недели. Он его вновь и вновь стряхивал с себя, забывал. Теперь оно стало[7] неискоренимым.) Он вдруг оцепенел. Он был совершенно запуган. Его действительно ужасал <чудовищный> механизм тоски, который впервые в жизни с немилосердной […] жестокостью был подсоединен к нему. Но ужасался он и самому Тутайну, поскольку тот, похоже, не испытывал к нему сострадания, раз отказал в столь необходимой для мальчика услуге.

Николай закрыл глаза. Он отодвинулся от мужчины, лежащего рядом, настолько далеко, чтобы больше с ним не соприкасаться. Так он лежал сколько-то времени, очень бледный. Потом поднялся без единого слова и быстро покинул комнату.

«Ого, — крикнул Тутайн, удивленный и вместе с тем раздраженный, — да что с тобой?» Но мальчик вряд ли это услышал. Его поведение, отказ дать какое-то объяснение другу (он, видимо, в тот момент не был на такое способен), стремление скрыть тайную обиду — все это стало причиной взаимного непонимания, которое не смогла потом устранить даже долгая совместная жизнь. Оно лишило их дружбу дыхания любви, изначально привнесенного, как некий вклад, Николаем, и превратило ее в тот симбиоз, к которому Тутайн волевым усилием стремился, но которого в сердце своем наверняка не желал. (Греза о мягких девичьих грудях одержала победу над грезой о каменных конях.)

Старший из друзей не догадывался, да и потом никогда не узнал, что младшему в то утро грозила смертельная опасность: ибо когда Николая обвинили в […] грехе, этот грех овладел им на самом деле и чувство вины, достигнув поистине жутких масштабов, сокрушило его. Он решился умереть; единственно из-за того, что не сумел разыскать в ночи правильный путь. Он раскрыл свой карманный нож и воткнул его себе в грудь. Однако нож проник недостаточно глубоко. Николай недооценил сопротивление ребер или не рассчитал силу, потребную для удара. Поскольку кровь хлынула широкой струей —, мужества для повторной попытки не хватило. К тому же поначалу он все же надеялся, что медленно умирает, истекая кровью. Однако вскоре понял, что рана несерьезная. Чтобы случившееся не раскрылось, он решил промыть рану и перевязать ее полотенцем. (Он украл одно из многих висящих наготове полотенец.) К тому времени как Николай, бледный и дрожащий от холода, спустился вниз к завтраку, борьба внутри его закончилась. Он со всем примирился. И был готов стать тем, кто он есть. Жить дальше под давлением тех сил, чью мягкость и жесткость он впервые воспринял вполне осознанно, со всей душевной ответственностью: не смиренно, но и не фривольно; даже не с любопытством, а просто — как дурак, как трус, поддавшийся первому же страху. «<Сен-тиментальный> лицемер», — скажет он о себе позже. Как незавершенный самоубийца встал он в ряд отмеченных — тех, кого завершает сама природа, особым образом искажая их мысли и <ощущения>.

Если бы Николай, когда его тело мало-помалу согрелось, смог или захотел заговорить, он бы даже не вспомнил о ноже и о ране, он бы забыл, что покинул кровать, которую делил с Тутайном, под влиянием странной галлюцинации своего организма; а сумел бы признаться разве что в телесном страхе, вроде как перед безумием, в навязчивом желании увидеть груди горничной из отеля «О.». И такое внезапное ослабление духовной сопротивляемости, появление некоей новой воли, более могущественной, чем его собственная, как раз и было тем поражением, которого, как ему подумалось в первый момент, он не переживет. Однако уже через несколько часов Николай убедил себя, что волевой импульс, определивший унизительные события этого утра, исходил именно от него самого;— и теперь смотрел на молодую хозяйку гостиницы почти без смущения, как на втайне предназначенную для него добычу.

*

Тутайн был слеп к внутренним терзаниям Николая. Он едва ли попытался хоть как-то объяснить себе ужасную бледность мальчика. Беспокоило его только неопределенное подозрение, что дружба между ними подвергается опасности. Его намерение состояло в том, чтобы не вести себя неосторожно; но и он тоже, как любой человек, следовал своей конституции. Его взрослость, то бишь его мужская потенция, была в нем чем-то настолько самоочевидным, не зависимым ни от каких кризисов и перверсий — знающим только голод и насыщение, — что Николай казался ему скорее нечестным, чем чрезмерно чувствительным. Для него (этого совершенного животного-самца, вновь и вновь удивляющегося, что он все-таки человек, наделенный способностью логично мыслить) в любви было безразлично всё — кроме телесного удовлетворения. Поэтому он не отличался разборчивостью. Поэтому и мог заботиться о Николае, которого не любил, так, будто он его любит. Этот сын Другого был единственным, на кого он растрачивал нежность, в которой все больше отказывал своим партнерам по удовольствию.

Он попросил у молодой хозяйки перо, чернила и бумагу, чтобы составить некое соглашение. Пока женщина искала то, что ему понадобилось, между ними завязался короткий разговор, который Николаю, узнай он о нем, показался бы настолько же странным и отвратительным, насколько был бы смущен его старший друг, узнай он о драме Николая.

Тутайн писал:

«Между Николаем Боном и Альфредом Тутайном сегодня заключен нижеследующий договор:

1. Альфред Тутайн берет на себя обязательство содействовать всем намерениям Николая Бона, какого бы рода они ни были. Решено, что первая цель на будущее будет состоять в том, чтобы сделать возможным для Н. Б. поступление в Государственную музыкальную консерваторию в Стокгольме и помочь ему получить образование дирижера. Если такие планы в какой бы то ни было момент потерпят крушение, это не должно служить поводом, чтобы А. Т. предъявлял упреки Н. Б. или присваивал