Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

— Колай — Колай, теперь ты оправдываешь мою предусмотрительную разумность. Теперь все в нашем договоре сделалось ясным и целесообразным. Права природы останутся неприкосновенными. Ты можешь любить меня мало или не любить совсем, я именно этого от тебя и требовал. Смотреть на девушек — твое ненарушимое право. — То в тебе, что хочет расти, должно иметь свободу для роста. Музыка и плоть, то и другое — твое. Ты остаешься всецело своим достоянием —

Всё новыми словами разъяснял он это бескорыстие собственной души, эту лишь по видимости бессмысленную основу своего замысла. Наконец он потребовал и[?] для себя самого той независимости, которую восхвалял перед мальчиком.

Николай посреди этой риторической атаки все еще искал[?] объяснения для нелепого поведения Тутайна. «Барышник Бон долгих шестнадцать лет кормил меня и будет, вероятно, еще какое-то время кормить. Теперь появился другой. — Он вынырнул на дороге и хотел бы тоже делать то, что на протяжении шестнадцати лет казалось мне нормальным. Только теперь, как ни странно, я уже не воспринимаю это как нечто нормальное. Наверняка в моем разуме есть какой-то дефект. У меня пока очень мало жизненного опыта. Тутайн вынырнул нежданно — Тутайн, о котором говорили все. Он теперь здесь, как другие. Собственно, что тут такого непонятного». Вслух он сказал:

— Я подпишу договор. Правда, документ этот связан с риском и вместе с тем смешон. Если честного слова, которое мы дали друг другу, недостаточно, бумага не поможет.

— Она — просто мнемоническое вспомогательное средством — пояснил Тутайн. — Кроме того, мне только сейчас, с запозданием, пришли в голову очень важные детали, относительно которых мы должны прийти к соглашению. Осталось только их записать. Всё в целом я назову нашим договором —

— Я подпишу все, что ты сочтешь нужным, — повторил Николай.

— Мое имя, например, не стоит часто повторять вслух и писать в письмах, если мы хотим сохранить наши отношения в тайне. Я назвал тебя Колаем, а ты называй меня Тайном: это такое же сокращение. Звучит неплохо, и никто не догадается, откуда оно.

— Согласен, Тайн, — сказал Николай.

— Мне нужно три или четыре месяца, чтобы обосноваться в Стокгольме, найти себе жилье и источник дохода. На такой срок ты должен отложить свой отъезд из Варберга.

— Ты повторяешься, Тайн, — сказал Николай. — Мы уже договорились, что я еще примерно полгода — пока ты меня не позовешь — буду в Варберге упражняться в игре на рояле и постараюсь, насколько смогу, усовершенствовать свою технику — хотя бы для того, чтобы успешно сдать вступительные экзамены. Да и мои родители и братья должны привыкнуть к мысли, что уступают меня столь благородному учебному заведению.

— Я все это добросовестно запишу, — сказал Тутайн. — Нам осталось провести вместе считаные часы.

— Сегодня я уже не уеду, — решительно сказал Николай.

— Я так и предполагал, — ответил Тутайн. — Потому что ты очень изменился — стал таким робким — и вместе с тем раздражительным — будто у тебя что-то вроде холодной лихорадки. Я объяснял это себе предотъездным беспокойством и неудовольствием. Ведь решение, что мы на время расстанемся, уже принято.

— Да, — сказал Николай, — ты вчера или позавчера упомянул, что проведешь здесь еще четыре или пять дней-а я сегодня не уеду.

Сегодня я не хочу путешествовать — даже если ты будешь настаивать. Чтобы мы еще раз полежали вместе в постели, этому ты можешь воспрепятствовать — да я и сам этого больше не хочу; но чтобы я уже вечерним поездом отсюда уехал — этого ты от меня не добьешься.

— Ты очень изменился, Колай. Я не предполагал, что ты можешь быть настолько упрямым. Я, само собой, не стану тебя принуждать, чтобы уже сегодня вечером-Однако вчера я тебе не обещал, что мы и сегодняшний день проведем вместе.

— Ты все еще думаешь о каменном коне и каменном всаднике. Такое меня больше не интересует. Сегодня ночью я буду спать один, в своей постели. Я так хочу, и ты тоже этого хочешь. Завтра утром я уеду.

— Ты говоришь все это очень решительно, Колай, однако лицо у тебя белое, как побеленная стенка, — как будто с тобой прямо сейчас случится обморок.

— Со мной не случится обморок, Тайн, — но до меня мало-помалу дошло, что речь идет о моей жизни. В эти дни решается, что с ней будет. Исход неясен; что бы ты тут ни говорил — исход неясен; и я, пусть я не велик ростом и не волосат, все-таки уже достаточно взрослый, чтобы основательно подумать о себе. Во время теперешнего путешествия, до сих пор, я не занимался этим в достаточной мере, хотя и мог бы найти возможность, — но теперь я хочу это наверстать — сегодня вечером — в своей постели. Я хочу наконец со всей добросовестностью подумать, кто я, собственно, такой — и почему именно мне этот шанс — или эту приманку… — почему ее разложили для меня.

— Ты совершенно изменился, Колай. Я очень[?] удивлен. Ты малый с чертовщинкой —

— Ты заключаешь договоры — в конечном счете даже не зная с кем.

— Ну, ну, не преувеличивай. — Так легко ты от меня не отделаешься. Ты остаешься сыном своего отца. Из этой тюрьмы никому не вырваться. Тут не может быть никакого обмана. Ты отмечен им. Твое тело — как и твой дух. Эти скачкообразные перемены настроения. Готовность к <ликованию>, а чуть позже — к черной меланхолии. Умение обращаться со словами — но не находчивая игра с ними. Ты лишь для себя самого — что-то, ни с чем не связанное. Вообще же ты есть нечто сотворенное, запланированное посредством выбора, сделанного твоими родителями. Все дети человеческие находятся в том неприятном положении, что они, во всех деталях, были заранее задуманы или выдуманы. Природа смешивает семя и яйцеклетку и тем самым берет на себя ответственность, что она из свойств родительской пары создаст новое существо —

— Замечательно, Тайн: природа берет на себя ответственность, родители ложатся вместе в постель или еще куда-то, где это может происходить, а новое существо-ему остается лишь довольствоваться полученным.

— Ты не можешь никому предъявить обвинение, Колай, — такую жалобу у тебя никто не примет. Лучше задумайся: это наша участь, быть здесь — быть здесь такими, какие мы есть! Наша воля — наплюй на нее! — это предмет изучения для тех, кто сам никогда не пытался ее проявить — кто и понятия не имеет о поражении — кто всегда оставался в заданных рамках, потому что и был в этих