Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

было — со своим тоскованием, если уже теперь действует как убийца, пытаясь задушить единственный живой образ, проглянувший из тумана его будущего? Разве будущее бытие подарит ему хоть что-то желанное, если он заранее выхолостит его, как скотину, чтобы сделать бесплодным?

Он услышал себя, говорящего:

— Я хотел бы стать дирижером. Хотел бы когда-нибудь исполнять произведения своего отца. — Но не знаю, хватит ли мне таланта. — Я могу, по-настоящему хорошо, играть на рояле —; но я чувствую, что не соответствую новым требованиям, встающим передо мной. — У меня нет необходимого доверия к себе. — Порой мне кажется[?], что дарования, которые мне даны, во мне еще не созрели — они пока что незрелые, как и я сам. — Однажды я уже попытался сочинить музыкальную композицию — и это не только потребовало от меня неимоверных усилий — но и сама музыка получилась очень слабая — можно сказать, деревянная — она не имела ни малейшего сходства с тем воодушевлением, которое толкнуло меня на такую попытку. —

— Ох — дорогой Колай — мой дорогой Колай — я часто слышал от твоего отца такие же или похожие жалобы. Он постоянно боролся, как он говорил, с непроизводительностью своей души. Колай — Колай, где много света, там и много теней. — Это, правда, расхожая истина, и не сам я ее сформулировал. — Я предпочитаю выражаться грубее. Я действительно полагаю, что ты — еще не совсем готов. Природа еще не завершила тебя, она с тобой не торопится. Ты пока еще «гол, как птенец». Это обстоятельство — в твоем возрасте — становится поводом для многих сомнений и слез; но оно же — еще и краеугольный камень великой надежды. Ты сейчас не можешь этого оценить; — но у меня достаточно жизненного опыта, чтобы знать: именно то, что формируется медленно, обладает преимуществом длительности. Человеческие души, которые годятся для вундеркиндов, не отличаются постоянством. Только очень немногие из таких детей позже оправдывают возлагавшиеся на них надежды. — <Я не уверен в твоем таланте> однако придерживаюсь мнения, что его нужно проверить на прочность. Человек должен до тех пор поддаваться таинственному импульсу — желанию жить по-другому, чем другие люди, — пока — пока отрезвление — и заурядная бюргерская жизнь — не станут для него неизбежными. А до этого момента — до момента смерти всякого ценного прошлого — человек должен держаться мужественно и не бояться отчаянно рисковать. — Впрочем, что бы ты ни предпринял и какую бы неудачу ни потерпел — <ты> даже в худшем случае просто станешь бездельником, которому я готов помогать сводить концы с концами — пока буду жив. Я наверняка не ошибусь, предположив, что и барышник Бон имеет похожее намерение. Меня всегда возбуждала дерзость такого эксперимента. Даже не представляю, что могло бы ослабить мою заинтересованность в нем, если предметом исследования будешь ты. — Своеобразная жизнь твоего отца в любом случае оправдала себя — в глазах всех — кто ему наследует. Сам он, по всей видимости, не был счастлив. Он дорого заплатил за свои музыкальные сочинения. Но он оставил их после себя. Я много лет потратил на то — чтобы быть опорой для его слабой воли. Мы, Ко-лай — ты и я, — были сведены вместе, чтобы я еще раз — еще один раз — попытался — распознать первопричину, скрывающуюся за вещами, — тот механизм, который подгоняет живых существ бичами сладострастия и боли — который не останавливается ни перед какой бессмыслицей — воздействуя на нас голодом, страхом, бессонницей, женскими пышными бедрами и отчаянием нашего ума, — чтобы потом и я тоже смог обрести свой бюргерский покой.

— Тутайн — Тутайн — для меня почти невыносимо, что ты так говоришь. — Почему ты страдаешь? — Почему я не могу помочь тебе?

— Колай — это просто минута слабости. Я человек пропащий — и порой мне приходится признаваться в этом. Я не уважаю созданный людьми распорядок. Не уважаю добродетели и заповеди. Не знаю, как должен быть устроен тот человек, которого я всем сердцем захотел бы полюбить. — Твой отец был лучшим из всех, кто встречался мне до сих пор, — а ты его сын —

— Но все же и он не был достаточно хорош для тебя, — робко возразил Николай, — ведь ты его покинул —.

— Это правда — но тебя я не покину никогда — даже если ты будешь мне в тягость, как никто другой.

— Почему же ты хочешь относиться ко мне по-другому — добрее, чем к моему отцу? — Мне ведь нечего… тебе предложить.

— Речь больше не идет о том, что я что-то получу. Эта мысль, что должно быть равновесие — между давать и брать — мысль о справедливости — о мере человеческой справедливости — в свое время она меня отравила. Существуют люди, которым будет дано, и другие, у которых будет отнято. Существуют звери, которые пожирают, и другие, которых пожрут. Но мудрец видит, что жрут они все. То-то и оно: жрут все. Даже те, что сами будут пожраны. Нет нравственного миропорядка — нет сотворенного мира, который удовлетворил бы думающего. Счастье всегда заключено только в иллюзии. Но есть, по крайней мере, Конец, о котором мы ничего не знаем. Никто, никто, никто, никто о нем не расскажет. Кто говорит другое, тот лжет. — Колай — я ничего от тебя не хочу. Я не хочу ни твоей любви — ни чтобы ты ждал любви от меня. Я только хочу не пожирать тебя. Тебя я не хочу сожрать. Я хочу, чтобы ты в полнейшей безопасности жил рядом со мной — поблизости от меня — и располагал мною по своему усмотрению — но в остальном моею душою не пользовался. Что я при этом выигрываю, этого ты не можешь измерить. Это мой вызов. Я, насколько я помню бывшее прежде, всегда вел себя вызывающе. И порой получал за это удар кулаком в лицо. Но никто до сих пор не растолковал мне, какой в этом смысл — в том, что я должен жить, — и почему меня не остановили еще в материнской утробе. Что означает голод по жизни — если она такая убогая, как это вновь и вновь подтверждается? Если мой путь заранее предрешен — а это наверняка так, — то мое долгое жизненное странствие может служить лишь для самоуспокоения некоего высшего существа, которое сомневается в своем всемогуществе, — в противном случае нас, гонимых уберегли бы по меньшей мере от самого горького — от осознания своей судьбы. — Но для чего я